– Это скорее холодная рассудительность, нежели ненависть. То, что требуется принять. Люди наносят больше вреда, чем пользы. Это факт. Нас несколько месяцев назад на литературе заставляли учить один монолог про человека. «Че-ло-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью…». Меня тошнило от него, от того, как люди превозносят себя, считают, что у нас всех есть особый путь, некая задача, что наше появление на свет – не случайность. Во, удивляют! Мы – просто живые организмы, а все остальное… романтика, сплошная безоговорочная романтика… Люди, даже пусть самые светлые с виду люди, бывает, оказываются ущербами. Знаешь, меня еще поражает, когда кто-либо прикрывается чем-нибудь святым. Я знал одну семью, они ходили в местную церковь и имели святейнейшую репутацию. Они в глазах народа считались замечательной семьей, для кого-то поди были даже примером. И в один год эта семья под видом благотворительности взяла ребенка из детдома. Всем видом семейка эта пытались показать, что они – самая счастливая семья, заказывали прекрасных фотографов и улыбались с детдомовцемво весь рот белыми улыбочками на фотосессиях, разговаривали о светлости, о доброте, о Боге; и пока люди хвалили эту семейку за такой смелый поступок, казалось бы, взять неродное дите и воспитать как собственное, они, на самом деле, использовали детдомовского ребенка в качестве лакея. «Уберись там», «Подай то», «Принеси это»…И нет, они не просто просили помогать по дому, они именно заставляли его убираться. И убирался в доме всегда он! На пособия, которые выдавались, к слову, ребенку, родители кутили сами, а детдомовец тем временем носил обноски, старую одежду родных выросших детей семейки. Короче говоря, все сливки получали родные дети, детдомовца же откровенно зашугали. В конце концов ребенок не выдержал и сбежал из дома. А когда его поймала полиция и отдала в опеку, ему дали выбор: вернуться к семье, либо обратно в детдом. Он выбрал детдом. И самое замечательное: когда он собирал свои вещи, чтобы съехать, мать семейства записывала его на видео и улыбалась, а отец безразлично сидел на диване. Им было плевать на него. Абсолютно плевать. Ребенок ушел и уже потом, к счастью, его забрала родная бабушка. Меня поражает эта история. Не, послушай, особенно меня поражает тот факт, что эта семья, которая взяла детдомовского ребенка, они ведь прикрывались, казалось бы, самым святым, давали понять окружающему обществу, что они – светлые и чистые люди, а на деле… Ну, разве не гниды? Благотворительность они устроили… Во имя Господа… К слову, тем детдомовцем был Саша Гамбаров.
– Саша? – искренне удивился я; мое представление об однокласснике резко перевернулось.
– Ага. Мальчик, которого в вашем классе презирают, да?
– Не презирают… На него внимания просто особо не обращают… Что он есть, что его нет. Саша через такое прошел… Я и не знал, никто не знал.
– Правильно. Он особо не трепался этим. Я бы тоже не стал. Саша – обозленный на весь мир ребенок. Ему не дали любви от рождения и оттого он цеплялся к каждому, казалось бы, источнику тепла, но каждый такой источник оказывался мнимым. Каждый лучик тепла обжигал его, поэтому Саша и перегорел. Он поглощен ненавистью к окружающему. И, кажется, только я способен действовать на него и только меня он не хочет испепелить.
– Он многим моим одноклассникам казался странным всегда. Его раньше… Его в среднем звене за родимое пятно дразнили…
– То-то же, пятно же, прямо на переносице, яркое отличие от остальных индивидов.
Больше всего в тот момент мне хотелось приобнять Сашу и сказать ему, что все будет хорошо, что он не заслуживает всего того, что пережил. Стыд меня пробирал. Мы с одноклассниками относились к Саше, как к никчемному таракану, сидели с ним в одном классе, смотрели на него и даже не догадывались, что происходило в его голове, не представляли степень всех душевных бурь; внутри него свирепствовали разом все катаклизмы.
– Послушай, – обратился я к Диме, – Ты почему мне рассказываешь такие личные вещи о нем? Думаешь, он бы хотел, чтобы я все это знал?
– Определенно нет. – ответил он, – Но я уже говорил. Ты человек высоконравственной породы. Ты никому не расскажешь обо всем, что я говорю, я уверен в этом. У меня, конечно, нет для этого стопроцентных доводов, никак нет, но ты не расскажешь. Я просто знаю это! А еще… Я не знаю, что со мной, почему именно ты, но я хочу считать тебя своим другом. Я хочу, чтобы ты запомнил меня, все мои речи. Возможно, в один миг я совершу… – он сделал паузу, – …нечто ужасное. И должен же быть в этот час человек, который поймет меня. Который поймет причину моего поступка. Который запомнит меня…
