Отныне и вовек полностью

Все пластинки с записями Джанго были заграничные – французские и швейцарские. Ни до той ночи, ни после Энди не слышал про Джанго, пока о нем не упомянул Слейд. Он пытался достать его записи, но в магазинах только недоуменно пожимали плечами, потому что иностранные пластинки там не продавались, к тому же Энди никак не мог вспомнить фамилию Джанго. И та ночь, единственный след, ведущий к Джанго, постепенно стала походить на полузабытый сон, Энди порой даже сомневался, было ли все это. Он так часто рассказывал свою историю, добавляя то одно, то другое, что уже и сам не знал, где кончаются воспоминания и начинается вымысел. И он обрадовался, когда с помощью Слейда его история нашла подтверждение.

Тот человек сказал, что Джанго чистокровный цыган. Французский цыган. И на левой руке у него всего три пальца – не на правой, а на левой, на основной! Это было невероятно. Они тогда просидели всю ночь, Энди и тот другой. Ставили пластинки Джанго снова и снова и все слушали. Хозяин разговорился и начал рассказывать, как один раз видел его в парижском бистро, как Джанго без предупреждения расторг контракт и потерял большие деньги – ему платили по тысяче франков в неделю, – и все ради того, чтобы играть с каким-то захудалым цыганским оркестриком, который гастролировал по югу Франции, «по Средиземке», как он сказал.

Потом через окутанный туманом город он отвез Энди в порт к последнему катеру. Туман был до того густой, что Энди даже не сумел запомнить, где находится этот дом. Потом он как-то раз попробовал его отыскать, когда уже понял, что пластинки Джанго ему нигде не купить, но так и не нашел. Он даже не мог сообразить, на какой это улице, Сомневался даже, в том ли районе ищет. И дом, и улица словно исчезли с лица земли, и казалось, он гонится за тающим призраком давно погибшей мечты. А потом пароход увез его с Ангела, и он никогда больше того человека не видел.

Вот, собственно, и все.

Они долго молчали.

– Хорошая история, – нарушил тишину Слейд. – Я такие люблю. А тот-то парень, бедняга, совсем одинокий. На черта ему все его деньги, если даже поговорить не с кем?

– Такие всегда одинокие. Им всегда не с кем поговорить, – язвительно сказал Пруит и вспомнил Маджио. – Им так нравится. Бедный маленький богач, – в его голосе был сарказм. Но если честно, он тоже любил такие истории – странные, необъяснимые, бессмысленные и чуть ли не мистические, они тем не менее вселяли в него надежду, что, может быть, он прав в своей теории насчет того, что все люди по сути одинаковы и все они ищут одно и то же волшебное зеркало.

– Ты случаем не знаешь, где достать его пластинки? – спросил Энди.

– Не знаю, старик. С удовольствием бы тебе помог. Я, кроме его имени, вообще ничего о нем не знаю, – виновато признался Слейд. – Я не думал, что для тебя это так важно. И пластинки его я тоже не слышал. Я просто наврал. – Он неуверенно поглядел на ребят. Все молчали.

– Дайте-ка выпить, – наконец сказал Энди.

– Ты уж меня прости, – смущенно пробормотал Слейд. – Слушай, – после паузы сказал он, – может, сыграешь этот блюз еще разок, а?

Энди вытер губы и сыграл блюз снова.

– Обалдеть! – Слейд вздохнул. – Мужики, мелодия у вас уже есть, вы бы написали сразу к ней слова, – робко посоветовал он.

– Ничего, он ее и так запомнит, – сказал Пруит. – А слова в другой раз, когда вернемся в гарнизон. Энди, ты как, мелодию не забудешь?

– Не знаю, – Энди уныло пожал плечами. – Да и забуду – невелика потеря.

– Нет! – возразил Слейд. – Нет. Так нельзя. Если откладывать, то будет как с твоей историей про Джанго. Ничего не останется, только воспоминания: мол, когда были молодые, собирались написать блюз…

Они все посмотрели на него.

– Никогда не надо ничего откладывать на потом, – в голосе Слейда было отчаяние. – А то ничего и не будет.

– У нас же ни бумаги, ни карандаша, – сказал Пруит.

– У меня с собой записная книжка. И карандаш есть, – Слейд торопливо полез в карман. – Я их всегда при себе ношу. Записываю разные мысли… Ну, давайте сочинять. И сразу запишем.

– Черт, – Пруит растерялся. – Я не знаю, как начать.

– А ты подумай, – возбужденно настаивал Слейд. – Можно как угодно. Это же про армию, верно? Про солдата. Про сверхсрочника. Знаешь что… начни с того, как у парня кончается контракт и он берет расчет.

Энди взял гитару и стал задумчиво наигрывать минорную мелодию своего блюза. Горячий, граничащий с одержимостью энтузиазм Слейда постепенно заражал остальных. Слейд был взбудоражен, его бившая через край энергия захлестывала их всех, и Пруит подумал, что Слейд похож сейчас на Анджело – тот тоже так заводился, когда хотел выиграть в покер.

– Дай-ка твой фонарик, – сказал он, – а то ничего не видно.

– А как же светомаскировка? – заколебался Слейд.

– Ничего. Лейтенанту и всем этим было можно, а нам – нет? – Пруит направил свет на записную книжку. – Срок вышел в понедельник … Как это тебе для начала? Ты запиши. Мы начнем с понедельника, когда солдат берет расчет, и пройдем по всем дням недели до следующего понедельника, когда он снова вербуется. Как ты думаешь?