Он повернулся и с брезгливым лицом вышел из комнаты, не дожидаясь, когда его распоряжения будут выполнены. Солдаты, как им было велено, молча разошлись. Маджио сидел в одном углу. Блум – в другом, в спальне вновь все затихло, и никто не догадывался, что Цербер лежит в своей комнате с пересохшим от волнения ртом, вытирает со лба холодный пот и усилием воли запрещает себе подняться с койки, хотя изнемогает от жажды; надо потерпеть десять минут, потом он встанет и пройдет через спальню отделения к бачку с питьевой водой.
– А ведь он прав, – шепнул Маджио Пруиту. – Я про Цербера. Знаешь, а он отличный мужик.
– Знаю, – так же шепотом ответил Пруит. – Он мог запросто упечь вас обоих в тюрягу. Другой бы обязательно вас засадил.
– А я правда ни разу не видел покойника, – продолжал шептать Маджио. – Только когда моего деда хоронили. Я тогда маленький был. Когда увидел его в гробу, мне худо стало.
– Я-то трупы много раз видел. И пусть Цербер не свистит. Я их насмотрелся. Главное – привыкнуть, тогда не действует. Все равно как дохлые собаки.
– А на меня дохлые собаки тоже действуют, – прошептал Маджио. – Что-то, наверно, я не так сделал. Только не знаю что. Не молчать же мне было, когда этот жлоб такое выдал!
– Могу сказать, что ты не так сделал. Надо было сильнее его треснуть, чтобы он вырубился. Если бы потерял сознание, в бутылку бы уже не полез. Может, потом бы распсиховался, но и то сомневаюсь.
– Да ты что! – шепотом возразил Маджио. – Я и так со всей силы ударил. У него башка чугунная.
– Лично я тоже так думаю. Если он еще раз на меня потянет, буду бить, но не по голове.
– Знаешь, а все-таки хорошо, что Цербер нас разнял. Я даже рад.
– Я тоже.
И так они сидели, пока сквозь москитные сетки не ворвался со двора пронзительный свисток, зовущий кухонный наряд снова на работу. Тогда они поднялись с коек и пошли вниз, молча, по одному. Весь вечер они проработали, почти не разговаривая друг с другом, не было ни привычной задиристой перебранки, ни грубых шуток. Даже Блума в кои веки не тянуло на треп. Может быть, он все еще пытался осмыслить неожиданный поворот в недавних событиях и понять, задета его гордость или нет.
Угрюмое молчание наряда заметил даже Старк. Подойдя к Пруиту, он спросил, в чем дело, отчего вдруг такое глубокое уныние. Пруит рассказал, хотя было ясно, что Старк и без того знает, наверняка кто-нибудь, как всегда, сразу же побежал с новостями на кухню, и сейчас Старк лишь сверяет версии, потому что, как все добросовестные полицейские и сержанты, инстинктивно стремится получить информацию из первых рук. Но Пруиту было приятно, что Старк решил обратиться именно к нему, хотя после того, что Старк сделал для него сегодня утром, он бы и сам ему все рассказал.
– Может, будет этому подонку уроком, чтоб не зарывался, – сказал Старк.
– Такого ничем не проймешь.
– Пожалуй, ты прав. Им хоть кол на голове теши. Они все думают, они избранный народ. Я евреев не люблю, я тебе говорил? Но этот, кажется, выбьется в начальники. Я слышал, Хомс в апреле отправляет его в сержантскую школу. Так что скоро будет капралом. Как только он получит нашивки, вы с Анджело хлебнете.
– Ничего, не захлебнемся.
– Конечно. Хороший солдат все вынесет, – поддразнил его Старк.
– Ладно тебе. Будущий капрал – подумаешь! Тут и повыше начальники обо мне не забывают. Все хотят запугать, чтобы я в бокс вернулся. И ни хрена у них не выходит.
– Это точно. Такого, как ты, разве запугаешь.
– Смейся, смейся. И все равно нельзя же, чтоб любой хмырь вертел тобой, как ему втемяшится.
– Это уж точно, нельзя.
– Можешь смеяться, а я действительно так считаю. Почему же я не могу об этом сказать? Ты не думай, я цену себе не набиваю.
– Знаю. Я только никак не пойму, зачем некоторые нарочно лезут на рожон.
– Я не лезу.
– Это тебе так кажется. А им кажется, что лезешь.
– Я просто хочу, чтоб меня оставили в покое.
– И не жди, – сказал Старк. – В наше время никого в покое не оставят.
Он сел на стол возле мойки, вынул из кармана кисет с «Голден Грейн», отделил листок от пачки папиросной бумаги, зубами развязал кисет и осторожно, очень сосредоточенно насыпал немного табаку на изогнувшуюся желобом бумажку.
– Передохни чуток, – просто оказал он. – Сейчас спешить некуда. – Потом спросил: – Слушай, а ты бы не хотел работать у меня на кухне?
– На кухне? – переспросил Пруит и отложил скребок. – У тебя? Готовить, что ли?
– А что же еще? – Не поднимая глаз, Старк протянул ему кисет.
– Спасибо. – Пруит взял кисет. – Даже не знаю. Никогда об этом не думал.
– Ты мне нравишься. – Старк сосредоточенно разравнивал пальцем табак, чтобы самокрутка не получилась посредине пузатой, а на концах тонкой. – Дожди скоро кончатся, роту начнут гонять на полевые. Ты, думаю, сам понимаешь, каково тебе будет, они все на тебя навалятся: Айк Галович, Уилсон с Хендерсоном, а заодно и Лысый Доум, и Динамит, и вся их боксерская шобла. А там и ротный чемпионат не за горами. Или, может, ты передумаешь и будешь выступать?
– Тебе что, хочется, чтобы я рассказал, почему бросил бокс?
