– Про что я и говорю. Нужно было подождать, а там бы и блат завелся. Я тебе сейчас предлагаю хороший выход, снова заживешь как человек, а ты отказываешься. Это уже просто дурь. В нашем мире по-другому нельзя, пойдешь ко дну.
– Наверно, я дурак, – сказал Пруит. – Но я не хочу верить, что в нашем мире по-другому нельзя. Если это так, тогда человек сам по себе ничего не значит. Тогда сам он – ничто.
– В общем-то так оно и есть. Потому что главное – не сам человек, а с кем он знаком. Но, с другой стороны, это тоже не так, совсем не так. Потому что, понимаешь, старик, человек все равно всегда такой, какой он есть. И пока он жив, ничто его не переделает. Разная там философия, христианская мораль – все это на здоровье, но хоть ты тресни, а какой он был, такой и останется. Просто по-другому будет себя проявлять. Это как река, знаешь. Старое русло перекроют, она пробьет себе новое, и как текла, так и будет течь, только в другую сторону.
– Да, но зачем тогда врать? Это же только сбивает с толку. Зачем кричать, что, мол, я всего добился честным трудом, когда на самом-то деле просто женился на дочке босса и все огреб по наследству? А ты пытаешься мне доказать, что в конечном счете оба молодцы: и который обскакал других, когда женился на дочке босса, и который вырвался вперед по-честному. Хотя, ты говоришь, по-честному в наше время невозможно.
– Всегда было невозможно, – поправил Старк.
– Ну хорошо, пусть всегда. И ты серьезно считаешь, что который женился ничуть не хуже того, другого, честного?
Старк нахмурился.
– В общем-то да. Только ты неправильно рассуждаешь.
– Но если рассуждать по-твоему, то как же тогда любовь? Если один добился всего тяжелым трудом, а второй женитьбой на дочке босса, получается, что такая женитьба – тот же тяжелый труд. И любовь, выходит, совсем ни при чем. Как прикажешь быть с любовью?
– А что она такое, любовь? Вот у тебя лично была хоть раз?
– Не знаю. Иногда кажется, что была, а иногда – что я все придумал.
– А по-моему, любовь – это когда человек знает, что получит то, что хочет. А знает, что не получит, – и никакой любви.
– Нет, – не согласился Пруит, вспомнив Вайолет. – Ты не прав. Ты же не станешь говорить, что настоящая любовь только в книжках, а люди лишь воображают, что любят.
– Это я не знаю, – сердясь, сказал Старк. – Я человек простой, в таких тонкостях не разбираюсь. Я знаю только то, что тебе сказал. Ты пойми, мир катится в пропасть, и люди, все пятьсот миллионов, стараются столкнуть его туда побыстрее. Как в таком мире жить? Есть только один выход: найти себе что-то действительно свое, что-то такое, что никогда не подведет, и вкладывать в это всю душу и силы, оно себя оправдает. Для меня это кухня…
– А для меня – горн.
– …и на все остальное мне плевать. Пока я здесь справляюсь, мне стыдиться нечего. А все другие пусть перегрызутся насмерть, пусть поубивают друг друга, пусть взорвут весь наш шарик к чертовой бабушке, меня это не касается.
– Да, но ты тоже взорвешься вместе со всеми.
– И очень хорошо. Все проблемы кончатся.
– А как же твоя кухня? Ее ведь уже не будет.
– Тем лучше. Меня тоже не будет. Какая мне тогда разница? Вот так-то.
– Старк, ты на меня не обижайся. – Он произнес это тихо и медленно, потому что не хотел, чтобы получилось резко, потому что ему было трудно отказываться, потому что он-то надеялся, что Старк сумеет найти какой-то довод, сумеет убедить его, и ему не придется отказываться: пожалуй, он был даже зол на Старка, потому что тот не убедил его, а ему так хотелось, чтобы его убедили. – Я не могу. Просто не могу, и все. Я тебе очень благодарен, ты не думай.
– А я и не думаю.
– Если я соглашусь, значит, все, что я делал до сих пор, нужно перечеркнуть и забыть.
– Бывает, лучше все перечеркнуть и начать с нуля, чем цепляться за старое.
– Но если у человека ничего больше не осталось и впереди тоже ничего не светит. У тебя-то есть твоя кухня.
– Ладно. – Старк бросил окурок и встал. – Ты мне этим глаза не коли. Я знаю, мне повезло. Но я успел хлебнуть дай бог и, чтобы кухню получить, работал как лошадь.
– Я тебя ни в чем не виню. И честно, Старк, я бы очень хотел с тобой работать. Очень.
– Ладно, я пошел. Сегодня еще увидимся. Скоро сядут ужинать, мне надо проверить, все ли готово.
И он отошел от мойки все с тем же невозмутимым лицом. Лицо добросовестного полицейского, лицо добросовестного сержанта, сознательно надетая маска ревностного служаки, из которой начисто вытравлено живое человеческое любопытство, и лишь в глазах светится слабый интерес. То, что было у Старка под этой маркой, больше не притягивало Пруита. Такие много теряют, подумал он, но, наверно, как и все, приобретают тоже много, причем того, что другим недоступно. По крайней мере, таким хоть удается заниматься любимым делом.
Тут он выбросил все это из головы и снова согнулся над мойкой, потому что ужин был на подходе.
