— Что вы хотите ваять?
— Мне романов побольше, — сказал Никита. — И чтобы они были простецкие, жизненные…
Девушка предложила ему двухтомник Вячеслава Шишкова "Угрюм-река". Он прочитал их, взял "Даурию", потом "Семью Рубанюк".
Пришел к нему Батюня, упрекнул:
— Вклюнулся ты в эти книжечки и про друзей забыл. Уже больше месяца трезвый ходишь…
— Друзей я не забыл, — возразил Моторин. — И выпить не против. Но вот беда: когда я выпивши, читать не могу, да и после целых два дня не читается, буквы прыгают… Потом войду в норму, а то время жалко. Я бы за то время много прочитал. Книг интересных в библиотеке полно, а жизнь-то наша реченька течет… Так что решил уменьшить, выпивать теперь буду только по праздникам.
— Не редковато ли? — угрюмо спросил Батюня
— Редковато, — вздохнул Никита. — Но ничего не поделаешь, жалко время…
— Беда мне с тобой, — вдохнул и Батюня. — Круто берешь, увеличь немного. Нет-нет и на буднях дернем за мир во всем мире. Постепенно надо уменьшать, а ты — раз, и только по праздникам Слишком большой скачок. Так не быват…
— Не соблазняй ты его, — вмешалась Анисья, — Пусть читает, все лучше, чем в клубе матерщинные частушки петь.
Грустный-прегрустный ушел Батюня от Моториных.
По Оторвановке про Никиту пошли новые анекдоты. Кто говорил, что он на старости лет сел букварь повторять, учиться чистописанию. Кто говорил, что он второй месяц высчитывает сколько будет дважды два. Разное выдумывали. Но Никита на это — ноль внимания.
Кто-то выбросил на проулок вместе с мусором потрепанную книгу, она мокла под дождем, ветер рвал ее страницы. Моторин поднял эту книгуу, почистил, подклеил, сделал из картона новый переплет, как мог. То была "Белая береза> Михаила Бубеннова. Никита прочитал ее, положил на полку, а домочадцах наказал:
— Смотрите не выкиньте. Это моя личная библиотека…
В субботу утром Никита Моторин собрался ехать в город.
— За каким кляпом понесет тебя туда нелегкая? — спросила Анисья мужа.
— Есть делишки, — неопределенно ответил он.
— Давно заворотник не закладывал? — Аикья. — продолжала высказывать недовольство Анисья. — Загамазилось, не терпится назюзюкаться.
— Ошибаешься. Не в этом дело. По другой причине в город рвусь. После узнаешь.
— Ладно, езжай. Но лишних денег я тебе не дам. Только на билеты и на обед
— Обойдусь, — сказал Моторин.
Он взял кожаную сумку и пошел на т пошел на вокзал.
А часа через два почти вся Оторвановка знала, куда поехал Никита. Бабка Апроська суетилась по деревне, останавливала прохожих, навязывалась на разговор:
— А Никитка-то Моторин в город укатил. Говорил, что только по праздникам выпивать будет, а сам — уже на базар. Не было еще такого случая, чтобы он с базара трезвый приезжал. Опять нагуляется там до срамоты!
Все знали, что бабка Апроська имеет на Моториных зуб из-за провала сватовства Наташки пучковой. Большинство прохожих не особенно распространялись с бабкой про Никиту, только покачивали головами и поддакивали. Но некоторые пускались в подробности.
— Нзбазаруется, — говорили они. — Вернется влыбузы, или без штанов, или с патретом под мышкой…
Бабка Апроська радовалась такому словоохотливому встречному и с ещё большим воодушевлением начинала костерить Никиту, всех его родных и знакомых.
— Да у него и дед-то ужасный охальник был, — сказала она своей семидесятилетней крестнице Варваре Роговой. — Небось сама помнишь. Бывало, ни одну девку не пропустит, каждую норовят ущипнуть да потискать… Бывало пымает вечером да как начнет бородищей щекотить…
Бабка Апроська переместилась, пошептала молитву и продолжила;
— Одним словом, бабник из бабников и пьяница. А прадед еще нахальнее был. Того ты вряд ли помнишь. В одних лаптях из кабака приходил. Зальет глаза я прется, как так и надо. И Никитка в них — немного в деда, немного в прадеда. Одна порода!
Батюня заступился за товарища:
— Ты, бабка, вредной пропагандой не занимайся. Не такой Никита плохой, каким ты его обнародовала. И дед у него был порядочный, и прадед. Ерундовиной занимаешься на старости лет, перемешала кислое с пресным… Дождешься, насолим мы тебя. Много не дадут, учитывая твою старость, а суток пятнадцать запросто схлопочешь.
Бабка Апроська разозлилась.
— Ты каво защищаешь? Каво? Одного поля с ним ягода. Тот из милиции не вылезает, а ты туда же глядишь Пятнадцать суток! Попробуйте посадите! Вы у меня больше схлопочете! Освобожусь — упрячу вас лет на шесть! У меня правнук в КГБ шофером работает. Возьмется он за вас!
— При чем тут КГБ? — развел рукамз Батюня. — КГБ шпионов ловит, а мы с Никитой сроду ими не были.
— Там разберутся, кто вы также! — не унималась бабка. — Там вас сразу раскусят!
— Тьфу ты! — плюнул Батюня и пошел домой. — Из ума выжила, старая. Чихали мы на твоего правнука. Шофер в КГБ не велика шишка.
Никита приехал из города в сумерках. Его заметили ещё далеко за деревней. Он шел неторопливо, с папиросой в зубах, слегка помахивая сумкой.
— Ну как он? Сильно качается? — любопытничала бабка Апроська. — Сама-то не разберу, зрение слабо.
— Совсем не качается, — ответили ей.
— Но может быть, — не поверила бабка. — И без патретов?
— Без них.
