Глазунов усмехнулся криво, чуть не презрительно:
– Тысячу восемьсот… для вашего только… превосходительства.
Удивительно, странно: его завлек в свои сети настоящий азарт. Он с каким-то вызовом, с твердостью неожиданной чувствовал, что не сможет уступить ни за что, однако мелкий, бесстыдный, безжалостный торг вокруг собственной книги, эти подсиживания, эти уловки корысти язвили, оскорбляли его, и было противно, что вынужден был унижаться, вертеться, тратить себя, свои нервы, свой мозг и зависеть от этого хищника книжной торговли из-за нескольких медных грошей.
Он негодовал на себя, а трезвый ум хладнокровно напоминал:
«Да, это несомненная гадость, но без этой гадости, кроме святых, никому не прожить».
Он отрезал, тоже презрительно:
– Три.
Вся напускная дурашливость слетела с гладкого лица Глазунова, на этом всё больше, всё гуще темневшем лице появилось недоумение, тревога и смущенная наглость, точно тут обдирали его:
– Ну, что ж… только для вас… Иван Александрович… пусть будет… две с половиной.
Он повторил:
– Будет – три.
Глазунов взглянул исподлобья, в шельмоватых желтых лазах была и покорность, И досада, и уваженье к тому, кто оказывался сильнее его:
– Ладно уж, Иван Александрович… три.
И разыграл перед ним сокрушенность:
– Ну, как есть – в убыток себе!
Какая-то мерзость от этого скоморошества всплеснулась в душе. Захотелось как-нибудь гадко, подло, грязно и тяжело отомстить за свое унижение, чтобы этот преуспевающий аферист по самую смерть не забыл полученного нынче урока. Очень хотелось, да его тут же остановила трезвая мысль:
«Всё это естественно… в его интересах меня ободрать… как в моих интересах его оставить без прибыли…»
Эта мысль охладила его, но он всё же спросил с внутренним, скрытым сарказмом, апатично глядя в блестящие глаза Глазунова:
– И этот дворец ваш дедушка тоже приобрел н убытки?
Глазунов заливисто засмеялся, показывая крупные ровные белые зубы.
А он успел насладиться победой. Он уже видел, что впереди. Оттуда на него во все глаза глядели печали. Он продал «Фрегат», три тысячи получил, однако книгу ещё предстояло собрать, предстояло её завершить. В сутолоке постоянных неотложных цензурных хлопот он должен был, перед тем как отдать в типографию, заново написать два-три очерка и просмотреть, дополнить, поправить все остальные. Уйма времени была необходима ему, чтобы эти сорок печатных листов превратить в ту чудесную, небывалую книгу, которая в его мыслях упорно, непрерывно жила.
Он и представить не мог, где и как сможет выкроить несколько дней, когда бы можно было сесть спокойно за стол, позабыв о пустом, постороннем, и сосредоточиться на любимой, увлекательной, чистой, от самых светлых начал, недосягаемой, неприступной работе.
Очередные номера он цензуровал в исступлении. Погода налаживалась, наступала весна с бодрым воздухом и солнечным светом, но этот воздух сквозящий, это ясное солнце он видел только в окно: чтобы избавиться поскорей от журнала, он почти не выбирался из душного дома ни во «Францию», ни к Старикам, ни к печальным гранитам Невы.
Ему удалось сэкономить три дня.
Довольный собой, он не стал отдыхать, подгоняемый сладостной мыслью об отпуске. На другое же утро, поднявшись чуть свет, он схватился за путевые записки.
Предстояло сделать письмо об Аяне.
В душе он гордился своим переходом по Восточной Сибири, воспоминание ещё очищало и приподнимало прошедшее, и он надеялся, любя вспоминать, что именно эта глава заладится легче других.
Но дух его был истомлен, мозг устал от цензурного одурения, тело увяло от нескольких дней и ночей взаперти, раскисшие нервы тревожили неприятные ощущения, представлялось по временам, что он совершил что-то мерзкое и что в чем-то кругом виноват. Он невольно раздумывал, в чем состояла вина, однако не находил за собой никакого проступка: долг исполнялся исправно, набиралось несколько времени для наслаждения за пером и бумагой, всё нормально, естественно, всё в природе вещей, и он решил, что это мираж, порожденный усталостью и болезненным состоянием духа, но вместо упоенной работы пером, о которой мечтал и к которой готовил себя все последние дни, вместо сладостных наслаждений за пером и бумагой, выше которых не знал ничего, с полчаса разлагал на молекулы эту мнимую мерзость, пытаясь узнать, что такое с собой сотворил, если всё это время километрами читал корректуры.
Он одумался наконец, махнул рукой на мираж и решился писать.
Он с надеждой оглянулся назад, увидел праздную шхуну, застывшую на глади лагуны, себя и товарищей на пустом берегу и на одном дыхании написал первую, длинную, однако же гибкую фразу:
«Шхуна «Восток», с своим, как стрелы, тонким и стройным рангоутом, покачивалась, стоя на якоре, между крутыми, но зелеными берегами Амура, а мы гуляли по прибрежному песку, чертили на нем прутиком фигуры, лениво посматривали на шхуну и праздно ждали, когда скажут нам трогаться в путь, сделать последний шаг огромного пройденного пути: остается всего каких-нибудь пятьсот верст до Аяна, первого пристанища на берегах Сибири…»
