Он перечитал и остался как будто доволен. Тем не менее его чувство было неопределенным и скованным. Картины последнего водного путешествия слабо проступали в дремотном воображении. Вместо них под перо подворачивалась философская болтовня, словно бы идущая к делу, и он, поколебавшись, вписал и её:
«Шхуна между тем, убавив паров, подвигалась прямо на утесы. Вот два из них вдруг посторонились, и нам открылись сначала два купеческих судна на рейде, потом длинное деревянное строение на берегу, с красной кровлей. Кровля пуще всего говорит сердцу путешественника, и притом красная: это целая поэма, содержание которой – отдых, семья, очаг – все домашние блага. Кто не бывал Улиссом на своем веку и, возвращаясь издалека, не отыскивал глазами Итаки?..»
Не терпя рассуждений в искусстве, он подосадовал, обнаружив наклонность к ним у себя, чего прежде как будто у него не случалось, и строгий эстетический вкус требовал безжалостно вычеркнуть их, однако усталость твердила свое, ничего иного не всходило на ум, а впереди ждала его ещё бездна труда.
Он бессильно откинулся в кресле. Что бы ещё написать? Всё приблизительно, всё как-то блекло и тускло. «Два купеческих судна на рейде…», «длинное деревянное строение на берегу…» Какими были они? Деревянными? Только-то и всего?
Вещи, предметы не представали под пером его во всех своих объемах и красках. В словах, которыми назывались они, не слышалось зримости, силы. Он точно замораживал их своим усталым безразличием ко всему.
И черная мысль проползла: утрачено мастерство… и владел ли он им… вероятно, и не было ничего никогда…
Он поглядел на перо, которое стискивали напряженные пальцы. Оно высохло. Он с досадой бросил его и осел, тупо глядя на то, что у ножки стола валялась бумажка.
Только бумажек ему не хватало…
Он сидел абсолютно, непоправимо несчастный. Он знал, что без мастерства ещё можно прожить, как живут миллионы других, которые не хуже, даже счастливей, чем он, однако без мастерства не напишется книга, без книги не получатся деньги, без денег он не уедет, а без отпуска пропадет ни за грош.
Он уже сомневался, что у той кровли на берегу, точно, был красный цвет.
Оранжевый, может быть… или зеленый…
Так он сидел, терзая себя, и нужда врачевала его, заставляла искать уж если не точные, ясные образы, которые не вызываются из тьмы никаким заклинанием, то хоть оправданий для своих деревянных картин, как он тут же мрачно съязвил.
Думал-думал и наконец придумал одно: он пишет записки о путешествии, а не роман, таким образом любые внезапные рассуждения об Улиссах, Итаках и черт знает о чем несомненно оправдывал вольный, никем не заказанный жанр.
И он помиловал их, хотя они по-прежнему раздражали его.
Тогда он прибавил язвительно, чтобы пародировать свое описание:
«Это пакгауз» – иронически заметил кто-то, указывая на дразнившую нас кровлю, как будто подслушав заветные мечты странников…»
После этого что-то мелькнуло ясней:
«Ущелье всё раздвигалось, и наконец…»
Вместо продолжения он что-то увидел, что должен был описать, но для описания чего не находилось ни точных, ни даже приблизительных слов.
Он поднял с полу бумажку. Бумажка оказалась новым счетом дотошного Федора. В счете значилось лампадное масло, полпуда свечей, три новых веника и ещё какая-то дрянь.
В остервенении смял он бумажку, швырнул её на прежнее место и внезапно нашел продолжение:
«… нам представилась довольно узкая ложбина между двух рядов высоких гор, усеянных березняком и соснами…»
Это было такое же случайное нагромождение слов, как те утесы, мимо которых паровая шхуна скользила в тихий залив. Говорить, что они были усеяны чем-то, было почти невозможно. Это был какой-то кошмар.
Впрочем, за утесами открылись дома. Он хотел одним выразительным словом передать беспорядок, в каком они громоздились в узкой ложбине, и подбирал, подбирал, не останавливая пера:
«В неописуемом… в хаотическом… в угрюмом… в бешеном… в бесконечном… в живописном… в черт знает каком…»
Дойдя до отчаяния, он вдруг попробовал определение «в сатанинском».
Всё это была невероятная, очевидная чушь.
Тогда он сломал порядок слов в предложении. Получилось запутано и угловато:
«Беспорядочно расставленные, с десяток более нежели скромных домиков, стоявших друг к другу, как известная изба на курьих ножках…»
Всё запуталось, не слышалось ни тени глагола, глагол даже некуда было воткнуть.
Он вновь увидел смятый Федоров счет и поиграл им ногой.
Затолкав её под самое кресло, чтобы уж больше не отвлекаться ничем, он принялся упрямо гадать, что могло приключиться с домами Аяна, чтобы назвать действие и подобрать незаконченной фразе сказуемое.
Он было начал писать, что они просто-напросто стояли в тесной ложбине, но обнаружил, воротившись к началу, что уже употребил это слово и что фраза выходила неграмотной.
Он прошелся по кабинету, передвинул высокое кресло, обитое кожей, в котором обыкновенно читал для удовольствия по вечерам, переставил портреты на ломберном столике красного дерева, который приютился, как бедный родственник, у противоположной стены.
