Если наблюдать с верхней палубы шхуны, то выходило, что домики выскакивали, открывались из-за уступа горы, однако с грамматикой выходило неладно, согласовываться с десятком домиком глагол не желал.
Он закурил, поставил жирную запятую, выпустил дым, после запятой, себе в утешение, поставил тире и закончил период:
«… по очереди появлялись из-за зелени; скромно за ними возникал зеленый купол церкви с золотым крестом…»
Пошмыгал носом, увидев, сколько втиснулось зелени, и попробовал двинуться дальше, однако в туманной душе не слышалось той бодрой взволнованности, какую испытывал он, когда брался с нетерпеливым спокойствием перемарывать удачную, но не совсем совершенную сцену, превращая вдохновенно-сумбурный набросок в тугую, отчищенную, уточенную рукопись, где проверенные прежде в порыве брошенные слова вдруг сливались в непосредственное единство чистых переживаний с серьезными мыслями, которое и волновало чувство и говорило уму.
Нет, счастливого единства не находилось. Он томился, недовольный собой, не в силах сладить с простой и суровой картиной Аяна. Он изображал деревья и скалы, лишь перечисляя названия, а что-то более важное ускользало из-под пера, и особенный, своеобычный характер тех мест не давался ему.
Останавливался он беспрестанно. Недлинная фраза, состоявшая из десятка обыденных слов, писал в три, в четыре приема. Он еле-еле вымучивал её по частям. Он начинал предложение, ещё не представляя, чем закончит его, и после первых наобум написанных слов то зло, то растерянно выскребывал из тупой головы остальные.
К полудню остановки случались всё чаще. Время едва влачилось в мрачной тоске, и становилось трудно дождаться, когда же наступит обед и с чистой совестью можно будет бросить к чертовой матери хромое перо. В поисках нужного слова, нужного образа он пересмотрел все фотографии, переставил с места на место все безделушки. Он разглядывал корешки книг и глазел подолгу в окно.
Его влек голубенький петербургский клочок, торчавший в окне, который всю неделю видел только через стекло, тогда он забывал про высокое небо Аяна, которое должен был описать.
Цвет клочка поминутно менялся. Из голубого сделался мутно-белесым, затем потемнел от приползшей откуда-то тучки, однако в её разреженных полупрозрачных краях уже проступала голубизна, клочок очистился весь и вдруг сделался бледным – бледным, но синим.
Затем за спиной раздалось равнодушно и громко:
– Это прекрасно. Вы совершенно избегаете вымысла. Подобно великим фламандским художникам, вы не желаете творчества на какую-нибудь груду камней, на лесную тропу, на болотные кочки. Поверхностный наблюдатель не обнаружит здесь никакой глубины, но внимательный взгляд откроет в этой невинной картине целую жизнь. Ваш метод на любом материале оправдывает себя.
Он узнал этот искренний, простой, медлительный, льдистый, барственный голос и раздраженно подумал, что ему помешали работать, в то же время обнаруживая в душе, что помеха приятна ему: благодаря ей он мог с чистой совестью передохнуть.
Поворотившись с кислым лицом, он дружелюбно сказал:
– Вы так внезапно…
Дружинин, в белоснежных тугих стоячих крахмальных воротничках, в безукоризненном темном английском сьюте, в уже по весеннему светлых узких коротких брюках, с аккуратной прической, сделанной на строгий пробритый пробор, с подвитыми концами модных французских усов, в эспаньолке, неслышно войдя в кабинет, пока его хозяин без цели пялился в переменчивое петербургское небо, по-приятельски хозяйничал у него за столом, с бережливостью небогатого человека поставив на край свою шляпу с шелковой белой подкладкой, держа в холеной руке его исписанные листки, отговариваясь с холодным смешком, продолжая глазами читать:
– У вас дверь отперта.
Внезапная похвала смутила его. Уж не насмешка ли? У него там всё было вымучено, недоделано, не проверено им, и было нехорошо, что Дружинин самовольно читал неприглаженную, непригодную рукопись, не то стыдно, что она так неряшлива, не то больно, что так оплошал. Однако он знал, что Александр Васильевич умеет читать и всегда прямодушен и честен, и одобрение незаконченному отрывку, указывая на то, что сила пера ещё не ушла, а только притихла в истомленной душе, нерешительно согревало его.
Готовый выхватить необработанные листки, ожидая нового одобрения, страшась в заключение непременной хулы, он только расслабленно молвил:
– Федор, верно, опять…
Переворачивая листок, Дружинин безразличным тоном сквозь зубы сказал:
– Таскается где-нибудь или бабу завел.
Держа за край тяжелую занавесь, остывшими пальцами перебирая плетеные кисти, он взмолился, отмахиваясь от своего ожидания:
– Где взять непьющего человека?
Не отрывая глаз от страницы, Дружинин шепеляво, раздельно сказал:
– Таких не бывает, мой друг.
