Наблюдая, как Дружинин старается улыбнуться, видимо, посчитав, что в данный момент улыбка уместна, как при этом лезут вверх туго закрученные усы и остаются ледяными глаза, он позабыл, к чему пришелся язык, скрывающий или не скрывающий что-то. Новый поворот разговора куда больше пришелся ему по душе. Он, не справившись с раздражением, сухо проговорил:
– Жаль, что недовольно того, что сделал художник, что сам нашел нужным выставить напоказ. Нет, непременно проникают на кухню, доискиваются, что он ест, что он пьет, какие имеет привычки. Хотят знать, что он думал, а не то, что обдумал.
С той же холодной улыбкой, кивнув небрежно назад, Александр Васильевич невозмутимо задал вопрос:
– Так вы говорите об этом?
Вдруг, от этого ли вопроса, от чего ли иного, ему стало неловко, его раздражение разом прошло, он замялся, словно он был виноват, опуская глаза:
– Не то что об этом… Перед вами я не скрываюсь…
Александр Васильевич пожал красиво плечами:
– Говорят, полезно изучать приемы настоящего мастера.
Он находил, что разговор становится всё неприятней, а новая тема даже опасной. И говорить откровенно было нельзя, и кривить душой ему не хотелось, и он для чего-то придвинулся ближе и смущенно сказал:
– Это неправду всё говорят. В изучении приемов настоящего мастера пользы нет никакой. Приемам творчества нельзя научиться. У каждого мастера приемы свои. Научиться можно лишь подражать, однако умение подражать ни к чему не ведет, то есть, может быть, развивает перо, но в работу творящего духа проникнуть нельзя, и я не пойму, для какой надобности пробовать творящий дух рассекать, тем более вам?
Александр Васильевич неопределенно пошаркал ногой, невозмутимо поглядел на него и рассудительно возразил:
– Вы сегодня раздражены. У вас, может быть, нынче не всё получается, как вами задумано, и вы приняли минутную неудачу слишком всерьез. Однако вам всё равно не вывести меня из себя.
Удивленный его проницательностью, которая редко встречается именно в критике, смягчаясь в душе, он заспешил:
– Я намеревался только сказать, что вы сами мастер давно, ещё с «Полиньки Сакс», то есть ваши приемы, ваш взгляд на искусство как нельзя лучше сложились давно. Вы сами писатель, оттого и критик прекрасный. Простите, вашу вступительную статью к «Королю Лиру» только на днях прочитал, и вот доложу, что с критической точки зрения я не мог бы прибавить ни слова, то есть, это, разумеется, очень немного, что именно я не прибавил бы ничего, но я бы сказал, в старинном, знаете, духе, что на почве критики это цветок роскошнейший и вполне распустившийся, то есть расцвел и цветет.
Александр Васильевич чопорно поклонился:
– Вы позволите быть откровенным?
Он не понимал никогда, насколько эта чопорность искренна, насколько шутлива, но в Дружинине именно чопорность всегда смешила его, и он улыбнулся невольно:
– Вы же знаете, я разрешаю вам всё, даже вещи непотребные говорить.
Александр Васильевич сложил губы в улыбку:
– Я только хотел вам сказать, что у меня счастливая звезда и что мне всё всегда удается. Надеюсь, в этом признании ничего непотребного нет.
В душе его не осталось и тени недавнего раздражения. Душа успокоилась. В её тайниках открылась какая-то легкость. Его неудачи, даже мучения с главой об Аяне отчего-то стали ближе, дороже ему. Он открыто, дружески рассмеялся:
– Завидую вам. Вы единственный счастливец в нашей литературе.
Бережно взяв его под руку, Александр Васильевич провел его, точно больного, заботливо усадил на диван, а сам, аккуратно сзади расправив сюртук, привольно устроился рядом:
– Вы всё смеетесь, мой друг. Желчи в вас много. Это нехорошо. А я не шучу. Рассмотрите хотя бы прошедший год. Со всей вашей желчью придется всё же признать, что год для меня был счастливый, очень счастливый. Ни одного серьезного недуга, ни одного большого огорчения со мной не случилось. Меня вела твердая, но ласковая рука, и путь мой заметно сделался шире. В полном разгаре деятельности и сил я стал на дорогу, где много дела тому и другому. Я ни на минуту не ослабевал к своему делу и от него ничего, кроме отрадного, не видал. Согласитесь, что «Королем Лиром» я сделал большой шаг для моей славы. Разве это не так? А «Георг Крабс»? Разве он не в одном ряду моих критических статей, замеченных всеми? Но и этого мало. Целый журнал перешел в мои руки и в короткое время из погибающего стал изданием, у которого известный успех. Материальные дела устроились прочно. Мой бюджет возрос почти вдвое. Ещё никогда так не готов был к труду, ещё никогда сознание того, что мой труд полезен для просвещения и добрых идей, не посещало меня так отчетливо. Чего же ещё? Я беспрестанно Бога молю: «Да будет воля Твоя, и остави нам долги наши!»
Иван Александрович не переставал удивляться и слушал внимательно. Отчего-то ему больше не хотелось думать о счастье. Бог с ним, уж как-нибудь так, без него.
Рука Александра Васильевича мягко легла ему на колено:
– Несмотря на всё это, мой друг, я завидую вам.
Иван Александрович понял это замечанье по-своему, рассмеялся деланным смехом и пробурчал:
– Есть чему.
