– Иначе не может и быть: недаром современное общество ценит поэтов и слова, произнесенные ими. Сильный поэт есть истинный просветитель своего края, просветитель тем более драгоценный, что никогда не научит худому, никогда не даст нам правды, которая не полна и может стать неправдой со временем. В период тревожной практической деятельности, при столкновении научных и политических теорий, в эпохи сомнения и отрицания важность и величие истинных поэтов возрастают наперекор всем кажущимся преградам. На них общество, в полном смысле этого слова, «устремляет полные ожидания очи», и устремляет их вовсе не потому, чтобы от поэтов ожидало разгадки на свои сомнения или направления для своей практической деятельности. Общество вовсе не питает таких неисполнимых фантазий и никогда не даст поэту роли законодателя в сфере своих обыденных интересов. Но оно дает ему веру и власть в делах своего внутреннего мира и в своем доверии не ошибается. После всякого истинно художественного создания общество чувствует, что получило урок, самый сладкий из всех уроков, урок в одно и то же время прочный и справедливый. Общество знает, хотя и смутно, что плоды такого урока не пропадут, не истлеют, но перейдут в его вечное и действительно потомственное достояние. Тут-то и заключается причина того, почему холодность к делу поэзии есть вещь ненормальная в развитом члене общества, а жалкая идиосинкразия, нравственная болезнь, признак самый неутешительный. Когда человек, по-видимому, разумный, говорит во всеуслышание, что ему нет дела до созданий искусства, что нужны ему только благосостояние и знание, он или печальным образом заблуждается, или прикрывает свою нравственную болезнь хитро сплетенными фразами. Разве не сказал нам один из величайших германских мыслителей: «Искусство пересоздает человека и, воспитывая отдельные единицы, из которых состоит общество, представляет верный рычаг всех общественных усовершенствований. Оно освещает путь к знанию и благосостоянию, оно просветляет внутренний мир избранных личностей и, действуя на них, благодетельствует всему свету, который двигается вперед лишь идеями и усилиями немногих избранных личностей». Вот почему ни дин истинный талант никогда не пропадал у нас без внимания. Всякий человек, когда-либо написавший одну честную и поэтическую страницу, очень хорошо знает, что она жива в памяти каждого развитого современника.
Он выслушал панегирик искусству с рассеянным, но всё же вниманием, и тотчас в его голове столкнулись прямо противоположные мысли. Он и соглашался с определением роли великих поэтов, данных Дружининым, и находил в себе осознанное, прямое стремление хотя бы несколько приблизиться к ним, чтобы бросить в сознание современников хотя бы одну сильную и здравую мысль, и не слышал в себе на свершение этого подвига довольно творческих сил, и возражал, что уж слишком всё это походит на нелепые фантазии незадачливого племянника, над которыми он потешался, что исполнение гражданского долга каждым из нас вернее ведет к усовершенствованию и отдельной личности и целого общества, однако что-то негромко нашептывало ему, что не всякий долг перед обществом просветляет, гуманизирует личность с той невидимой силой, на какую способно искусство.
Углубляясь в свои размышления, отыскивая истину в хаосе привычных сомнений, он едва промямлил с сонным лицом:
– Мечты…
Александр Васильевич изящно качнул головой:
– О, какие же это мечты!
Если строго обдумать, разве Дружинин абсолютно уверен в себе? Разве его отзывчивый, впечатлительный ум не знает сомнений? Разве что-то глухое, капризное не прорывалось только что перед его панегириком?
Глухое, капризное ему тоже не давало покоя, и, взглянув испытующе прямо в льдистые глаза внезапного друга, хладнокровно выдержав паузу, он повторил:
– Мечты у нас с вами, мой друг.
Опустив кисти рук на колени, соединив для чего-то мизинец с мизинцем, Александр Васильевич невозмутимо переспросил:
– У нас с вами? Мечты? У вас тоже мечты?
Он подумал, что, по всей вероятности, мечтой была сама хваленая жизнерадостность, которую Дружинин насильно натянул на себя, и сочувственно объяснил, исподволь наблюдая за ним, немного растягивая слова, чтобы попридержать Дружинина хотя бы этой нарочитой медлительностью:
– Оставим на время великих поэтов. Великие поэты делают свое дело. В этом, вероятно, вы правы. Если же говорить обо мне, воздействие великих поэтов было более чем благодетельно. Вы начали свое рассуждение, кажется, с юношей. Так вот, позвольте напомнить известную истину: наше правительство располагает цензурой, и ваши пылкие юноши скажут в печати лишь то, что им изволят дозволить сказать. Всё иллюзии, решительно всё. Злоупотребление слово невозможно в благоустроенном государстве. Вы напрасно беспокоитесь, право. Ваш уголок вам оставят надолго, хочется думать, что навсегда. Однако не более, чем уголок. И слишком пылко противодействовать вам не дадут. Только вот не тесно ли вам в уголке?
Сцепив пальцы рук, величественно возвышая красивую голову, Александр Васильевич возразил отчетливо громко:
