Александр Васильевич отозвался охотно, а голос уже звучал холоднее:
– Это справедливо в нравственном отношении, тогда как в искусстве хорошо удается лишь то, что легко и свободно. Необходимо отдаться призванию, а не калечить его по приказу. Сам Николай Васильевич себе страшно вредил, когда вдавался в дидактику и вытягивал из души то, чего не было в ней. Я идиллий не проповедую, нет. Кого Бог одарил сатирическим даром, тот смейся над обществом, клади тени погуще, сколько захочешь, сколько нужным найдешь, но горе тому, кому вздумается надеть ризу Николая Васильевича и пойти по его гигантским стопам только из принципа, а не по голосу своего дарования.
Он понял, что Дружинин снова замкнулся, напав на тему обдуманную, где давно подобраны все аргументы, так что никакие возражения его уже не собьют. От этого интерес к разговору тотчас увял. Он произнес, вспоминая, как тот застенчиво признавался в своей ненаходчивости:
– Дарование бывает капризно. Надо с ним совладать, чтобы всё его бешенство, эту вакханалию творческих сил, которые могут наделать больших бед и в искусстве, особенно в жизни, чтобы уложить их, говорю я, в обдуманное, строгое, безукоризненное создание.
Александр Васильевич взглянул на платок и с достоинством, важно спрятал в карман:
– Сначала надобно обнаружить свое дарование, осознать, попасть на свой собственный путь. Возьмите Тургенева, это самый подходящий пример. Нет сомнения, что он одарен, может быть, одарен чрезвычайно, а он только что создал свои первые настоящие вещи, хоть и пишет давно, лет пятнадцать, должно быть. А всё отчего? А всё оттого, что Гоголь замучил, Николай Васильевич обессилил его дарование, встал поперек дороги ему. Он тщился творить в сатирическом роде и не высказывал сотой доли своей милой, своей светлой симпатичной натуры, такой поэтической, образованной так всесторонне и глубоко. Наперекор своей любящей, незлобивой натуре, облекающей какую-нибудь золотушную Марью Николаевну в поэтический ореол, Иван Сергеевич во что бы то ни стало желает быть обличителем наших общественных ран и карателем наших пороков, тогда как он может выполнить то, перед чем сам Николай Васильевич оказался бессилен, то есть может дать нам положительное лицо. Зачем же топтаться по избитому месту, когда можно пойти дальше, вперед?
Сигара перестал дымить. Оставался только запах сгоревшего табака, запах остывшего пепла, что вдруг показалось ему неприятным и оттого раздражало его. Тяжело нагнувшись, подняв пепельницу, поставив на стол, отодвинув её от себя, он в раздумье спросил, потому что именно это глубоко задевало его:
– Где нам взять положительное лицо?
Заложив ногу на ногу, Александр Васильевич не стал отвечать на этот важный вопрос, а бесстрастно продолжал развивать свою мысль:
– Если это плохо удается Ивану Сергеевичу, то пылким юношам это не удается совсем. Мы обязаны противодействовать им, иначе они наделают глупостей, нанесут вред искусству, быть может, утратят го и, желая по какому-то праву поучать наше общество, которое от них видимо поучаться не хочет, нагонят гонение на честных писателей, лишат нас того уголка, который мы добыли потом и кровью и в котором дух наш единственно свободен, единственно жив.
Нет, он не думал о поте и крови. Пот и кровь представлялись пустыми, напыщенными словами, которых он не любил. А вот откуда взять положительное лицо? У Дружинина отчего-то всё выходило прямолинейно и просто, тогда как у него то же самое выходило запутано, сложно. Вот, к примеру, одни ли пылкие юноши почитают Пушкина фетюком, или как там Дружинин сказал? Он хорошо помнил крестного, который Пушкина презирал, потому что Пушкин не сделал громкой карьеры. Он слушал почтенных московских профессоров, которые третировали Пушкина, как заносчивого мальчишку, потому что кумиром их свежей юности был тяжеловесный Гаврила Державин. Он был знаком с двадцатилетней Старушкой, знавшей Пушкина наизусть. И что сделается с этими пылкими юношами лет через двадцать, какими станут они, когда убедятся, что своим святотатственным резонерством не исправили наше общество ни на пядь? На все ли вопросы под силу ответить даже самому разумному человеку? Всесилен ли разум, вот в чем вопрос?
Александр Васильевич тем временем вновь оборотился к нему, всё с той же заученной элегантностью, и спросил ни с того ни с сего:
– Мой друг, позвольте полюбопытствовать: вы читали «Жизнь Гете», принадлежащую Льюису?
Он поднял глаза, протянул:
– Не приходилось как будто.
Александр Васильевич пообещал:
– В таком случае я вам пришлю, вы разрешите?
Он разрешил:
– Присылайте.
Александр Васильевич сделал улыбку:
– Вероятно, это сочинение не попалось вам в руки?
Ему не хотелось продолжать бессмысленный разговор, желание забавляться, шутить пролетело, и он почти равнодушно спросил:
– Какая необходимость читать всё, что попадется?
Александр Васильевич посмеялся своим особенным мелким смешком:
– Вы неисправимы, мой друг.
И заговорил с холодным одушевлением:
