– Я нашел у него любопытнейший анекдот. Героем анекдота явился Томас Карлайл, известный историк и критик, любитель, как вам должно быть известно, германской философии, в особенности же германской словесности. Вам рассказать?
С этим анекдотом он был знаком, но согласился и устроился поудобней, в надежде на длинный рассказ:
– Разумеется.
Александр Васильевич скрестил руки, откинулся в угол кресла, слишком просторного для него, устремляя оттуда неподвижный, невидящий взгляд:
– Представьте себе, находясь в Берлине, вскоре после кончины великого Олимпийца, Карлайл присутствовал на обеде, составленном из весьма смешанной публики. При конце стола разговор слегка коснулся недавно скончавшегося поэта и сделался общим. Можете себе представить, что тени веймарского Юпитера досталось немалое количество порицаний. Один гость упрекал автора «Фауста» за то, что тот, не пользуясь громадным авторитетом, который был у него, мало служил делу благочестия и морали, другой находил беззаконными два знаменитых стиха «Напрасно тужитесь, германцы, составить из себя один народ. Лучше бы каждый из вас свободно стремился к тому, чтобы быть человеком». Находились лица, упрекавшие Гете в нечувствительности к политическим устремлениям современников. Были и чудаки, порицавшие его великое слово «Лишь в одном законе может существовать истинная свобода». Беседа уже переходила, как кажется, в брань, а Карлайл всё молчал и вертел в руке свою салфетку. Наконец он поглядел кругом себя и сказал тихим голосом: «Господа, слыхали вы когда-нибудь про человека, который ругал бы солнце за то, что оно не хотело зажечь его сигарки»? Бомба, упавшая на стол, не могла поразить спорщиков более, чем эта выходка. Все замолчали, и насмешливый англичанин вышел из-за стола победителем.
Он подумал, что бомба поразила бы, разумеется, с куда большим успехом, и не без иронии заключил:
– Где же германцам соперничать с англичанином, вы это хотите сказать?
Александр Васильевич покивал головой:
– Вовсе нет. Я хочу этим сказать, что вседневные, насущные потребности общества законны как нельзя более, хотя из этого не может следовать, чтобы великий поэт явился их прямым и непосредственным представителем. Сфера великого поэта иная, вот что нам необходимо понять, и никто не имеет права из этой сферы его извлекать. Пруссак Штейн как министр был несравненно выше министра и тайного советника Гете, и всякая политическая параллель между этими двумя людьми невозможна. Однако же кто из самых предубежденных людей не сознается, что поэт Гете, даже в самом практическом смысле, оказался для человечества благодетельнее благодетельного и благородного Штейна? Миллионы людей в своем внутреннем мире были просветлены, развиты и направлены на добро поэзией Гете, миллионы людей были одолжены этой поэзии, этому истинному слову нашего века, сладчайшими и полезнейшими часами своей жизни. Миллионы отдельных нравственных хаосов сплотились в стройный мир через магические поучения поэта-философа, и его безмерное влияние на умы с годами отразится во всех сферах жизни Германии, станет ли она единой или раздробленной. Выходка Карлайла совершенно справедлива, не взирая на всю её несомненную грубость. Великий поэт всегда является великим просветителем, и поэзия есть солнце нашего внутреннего мира, которое, по-видимому, не делает никаких добрых дел, никому не дает ни гроша, а между тем живит всю вселенную своим светом.
Остановился, из деликатности подождал его возражений и с тем же ледяным пафосом продолжал:
