Благополучие, счастье находил он естественным. Очень многие так же благополучны, очень многие так же не ведают ни больших испытаний, ни ужасных тревог. В этом смысле Дружинин не отличался ничем о других. Разве только сильным пристрастием к книгам, слишком странным в армейской, тем более в гвардейской офицерской среде. Дружинин не слыл ни львом, ни героем. Все его видели джентльменом, то есть честным, добрым, порядочным человеком, каких тоже довольно много на свете, каким был, как ему представлялось, шекспировский Гамлет. Оба, и Дружинин и Гамлет, могли бы светло и невинно прожить свою жизнь, если бы в мире, который им достался на долю, тоже всё было бы светло и невинно. По их доброй, мягкой натуре ни того ни другого не тянуло столкнуться с горькой, подчас страшной действительностью. Это она сама, неласковая действительность, вдруг заставила открытым взглядом взглянуть если не на все, то на многие ужасы жизни, найти неправду, ненависть и вражду на месте светлого облака правды, братской дружбы, любви, в которые верили свято, которыми прежде имели возможность жить изо дня в день.
В сущности, о таких переменах он и писал свой непокорный роман. Если вдуматься, взглянуть непредвзято, Илья тоже был джентльменом, то есть добрым, честным, порядочным человеком, за что он Илью в самом деле с каждым днем всё больше любил. Илье тоже выпал на долю злой жребий взглянуть, впрочем, на одни только малые ужасы жизни, шероховатости, вернее сказать. Ещё и тем судьба отличила Илью, что не наградила его неуживчивой натурой борца. Илья просто-напросто спрятался, ушел в свою скорлупу, закрыл поспешно глаза, лишь бы не заглядывать в бездны.
Дружинин не избежал этой участи. Его идеалом была беспечная, бескорыстная дружба. Для кого-нибудь, обремененного высшими целями, это, может быть, слишком немного, но в конце-то концов люди ни о чем не мечтают так страстно, как быть любимыми и любить.
Идеал Дружинина оскорбили, мечту о бескорыстной дружбе попытались опошлить, отнять, и мягкий, добрый, отзывчивый, порядочный человек поневоле втянулся в борьбу, превратился в мстителя и судью, тоже доброго, мягкого, не во имя победы над злом, а лишь для того, чтобы сделаться искупительной жертвой.
На несчастье его, наступило поворотное время, время вражды, а не мира. Мягким и добрым подходящего места в таком времени нет.
Предчувствовал ли такой поворот его мягкий, добрый Илья? Слабость на туры ли или, может быть, мудрость увели Илью с поля битвы на его измятый диван?
Как знать…
Наверняка сказать теперь можно только одно: Илью ждала неизбежная гибель.
Зачем? Для чего? Кто назначил Илью искупительной жертвой?
Затянувшись сигарой, прикрывая глаза, он попытался самым благодушным тоном сказать:
– Ну что ж, благодаря вашей редкой энергии у нас будет ещё один полезный журнал.
Расслабленно откинувшись в кресле, свесив с поручней бледные руки, всё больше темнея лицом, Александр Васильевич ответил негромко:
– Если бы так.
Он понимал, что обстоятельства давят на Дружинина с такой дьявольской силой, что тому никак нельзя отступать. Он убедился давно, что Дружинин в самом деле упрям, точно бык, своей волей уже не отступит, лоб расшибет, а не отойдет от стены, не предпочтет диван и покой. Это была иная расслабленность, скорее усталость, и он находил, что эта расслабленность ещё больше роднит Дружинина с Гамлетом, что она не от малодушия, не от слабости воли, но от тяжести обстоятельств, от невольного жуткого ощущения, что кто-то приготовил тебе немилую роль искупительной жертвы.
С замиранием сердца, стараясь не выдать характера своих размышлений, он так же негромко спросил:
– Вы сомневаетесь?
Выставляя аккуратную эспаньолку вперед, слабо шевеля пальцами левой руки, Александр Васильевич ответил поспешно, точно прыгнул очертя голову вниз:
– Нет, я не сомневаюсь в себе. Я сделаю «Библиотеку для чтения» нашим лучшим литературным журналом. Разумеется, с художественным отделом без Тургенева, Толстого и Григоровича достанет забот, однако и тут я уже кое-что сделал. Братья Майковы, Аполлон и Владимир, вызвались помогать. Тургенев прислал ко мне Елисея Колбасина, который будет полезен для старой российской словесности. Ермил дал мне «Старую барыню», есть у него начало большого романа «Тысяча душ», обещает выйти отличная вещь, по силе что-то близкое с «Мертвыми душами», тоже предназначена мне. Художественный отдел станут продовольствовать Михайлов, Соллогуб, Потехин, Лажечников и Авдеев. Могу рассчитывать также на Щедрина. Наконец, Гончаров как будто взглянул на меня благосклонно. На несколько месяцев материалу запасено. Имеется кое-что свежее, начинающие явились, не без таланта как будто. С этой стороны я спокоен. Страшит меня один «Современник».
