И жаль ему стало Дружинина, и восхищался он им, и клял себя за спасительную привычку затаивать лучшие чувства, и помочь ему клялся при первой возможности, и понимал, что этому человеку не поможешь ничем, и с ужасом вдруг ощущал, что и сам бы мог угодить в козлы отпущения, не опомнись он вовремя, не прими должных мер, и вдруг оторопело, со сжавшимся сердцем задавался вопросом, надолго ли сумел оградить, обезопасить себя.
Поглядев с вниманием на окурок, медленно опустив его в пепельницу, так же медленно выбрав другую сигару, разминая её точно ватными пальцами, он отметил с неуместной, неловкой беспечностью:
– Пол крайней мере, на первое время страшиться не видно причины. Помнится, они как-то писали про вас, что не сомневаются в том, что вы журналу дадите новую жизнь, упоминали ваши достоинства как писателя, отмечали общее уважение, каким вы заслуженно пользуетесь в среде литераторов, и даже независимость вашего положения, и обширную начитанность, и тонкий вкус, и верный такт, и что-то ещё, не упомнишь всего, так обильно вас расхвалили. Как видите, в «Современнике» относятся к вам вполне дружески, по-моему, даже немного боятся.
Александр Васильевич резко отвернул голову, невидящими глазами воззрившись в окно, и голос стал глухим и неровным:
– Я отдал «Современнику» десять лет, целый кусок моей жизни. В один день они этого не позабудут. Со своей стороны и я сделал всё, чтобы наши редакции сплотила тесная дружба.
Да, он видел, намерения обеих сторон выходили благородны и честны, казалось, никто не хотел враждовать, но с одной стороны возвышалось бережливое уважение, даже почтительный пиетет к стародавним культурным традициям, другая самоотверженно, страстно искала новые истины, новые идеалы, отвернувшись именно от этих традиций, отвергая эти традиции все целиком, не делая никаких исключений. Столкновение было неотвратимо.
Он тоже не хотел ни с кем враждовать. Отвергая крайности той и другой стороны, он тоже искал новые истины, новые идеалы, но искал так, чтобы оставалось законное место традиции, то есть истинным добродетелям, выходившим из наших светлых начал, в противном случае новое, разрушив традиции, отбросивши будто бы устаревшие добродетели, выводя новые из холодного разума, а не из светлых начал, поскользнется, не взойдет в поток жизни, не зацепится за него, не сольется с вечно живыми началами, останется мертворожденным, в то же время потребует многих и многих искупительных жертв. Он попадал в положение между двумя сторонами, в положение неудобное, бесприютное. В таком положении приходилось быть осторожным.
И он тоже спрятал лицо, с видимым наслаждением внюхиваясь в дразнящий аромат хорошей сигары, позабыв, что хотел её раскурить, и с видимым удовольствием подхватил:
– Вот видите!
Александр Васильевич поднялся, шагнул нетвердо к столу, оглядел его поверхность всё ещё не видящим взглядом, поднял пухлую рукопись, уставился на титульный лист, едва ли разбирая слова, и раздраженно отрезал:
– Я вижу, что «Современник» не любит искусства.
Он сознавал, что Дружинин заносит ногу над пропастью, поскольку в сознании общества искусство отодвигается в сторону, если не запирается на время в кладовку, что необходимо по-дружески схватить его за руку, удержать на краю, однако сознавал также и то, что никого удержать невозможно, и, поднимая глаза, опуская сигару, осторожно, мягко напомнил:
– Искусство не составляет всей жизни, мой друг.
Перебирая рукописи, присланные на отзыв, проглядывая названия, тут же укладывая их в аккуратную стопку, вероятно, не слыша его, Александр Васильевич укоризненно продолжал:
