– Пишет, что в Риме весна, и я буду рад, если это заставит его поглубже заглянуть внутрь себя, при его громадном уме и свежей частице ещё не совсем заглохшего сердца оно может статься. Однако напрасно он думает, деньгами к себе никого не привяжешь. То есть привяжешь одних бесчестных людей. Необходима прочная душевная связь. Они там не любят искусства. Некрасов бессилен их образумить. Соглашение с лучшими из писателей, едва вступив в силу, уже под угрозой неисполнения. Они там решительно всех гнут под гоголевский ранжир, от всех авторов требуют гоголевских сатир, а наша литература уже вышла из Гоголя, наша литература дальше пошла. Освобождаясь от Гоголя, Тургенев станет самим собой окончательно, Толстой вовсе независим от Гоголя, и оба уже теперь не желают работать для «Современника». Тургенев поспешил обещать мне «Поездку в Полесье». Толстой свою «Юность», назначенную туда, присылает ко мне на редакторский отзыв. Что будет дальше, предвидеть нетрудно. Пройдет год, пройдет два – «Современник» опустеет писателями, и мы потеряем его.
Он устал. Ему хотелось прекратить бесполезные толки о том да о сем. Жизнь идет, не справляясь, чего мы хотим. Он примиряюще улыбнулся:
– Вы слишком мрачный пророк.
Держа руку в кармане, трудно дыша, Александр Васильевич подступил к нему совсем близко и с болью проговорил, сильно морщиня лицо:
– Сбивает всех Чернышевский. Открыл, что искусство является всего-навсего суррогатом действительности, и с пренебрежением гнет всех за то, что суррогат приходится ему не по вкусу. Этого халдея время от времени надобно бить палкой по голове, тогда он может быть даже полезен, голова у него не без сведений, работает быстро, и видно, что пишет с охотой. Выход я вижу один: чтобы Тургенев, Боткин, Толстой отодвинули теперешнюю редакцию и сами стали господами в журнале.
Он с грустью наблюдал за Дружининым. На его глазах противник утопий сочинял собственную утопию, проповедник дружбы и братской любви предлагал насилие против того, с кем расходился во взглядах. Он рассмеялся невесело:
– Простите, простите меня ради Христа, вот… представил себе… Тургенева… с палкой…
Александр Васильевич смерил его возвышенным взором:
– Ну, ваши штучки всем известны давно.
Воображение, вдруг разыгравшись, представило Тургенева с палкой в большой толстой руке, занесенной над рыжеватой головой Николая Гавриловича. Выходило черт знает что. Он засмеялся громким, искренним смехом, тогда как Дружинин, изображая решимость и власть, но без твердости в голосе, продолжал:
– Нам необходимо взяться всем вместе. Ежели Толстой и Тургенев станут распоряжаться в журнале, я тем решительней стан действовать в «Библиотеке». Моё имя любимо в литературном кругу, я стою в первых рядах, голова моя наполнена сюжетами прекрасных статей, я работаю страшно, средним числом всякий день исписываю три голландских листа. И повторять не устану в каждой статье, что искусство действует прежде всего не на способность логически мыслить, а на врожденную во всяком человеке потребность ясности, счастья, что искусство вызывает ощущение блаженства, радости жизни. Я буду настаивать, что интересы минуты скоропреходящи для истинного искусства, что человечество, непрестанно меняясь, не меняется в одних только идеалах вечной красоты, правды, добра и что в бескорыстном служении этим истинным идеалам должен видеть свой вечный якорь настоящий художник, каковы Тургенев, Толстой, каков вы.
Он понимал, что для Дружинина эти мысли слишком серьезны и важны. Он и сам не жаловал минутных сюжетов, а значит многое мог бы на эту серьезную, важную тему сказать, но никого переспорить нельзя, да и замучили его серьезность и важность, работа ждала на столе. Он с видом блаженства проговорил:
– Правда, добро, красота – как хорошо!
Сладко прижмурил глаза и головой покачал, причмокивая губами:
– Слов нет, как хорошо!
И вдруг трезвым голосом возразил:
– Однако человечество, непрестанно меняясь, не меняется в идеалах собственности, пропитания, комфорта и лени, ибо сказано: «Хлеб насущный даждь нам днесь».
Опустив и другую руку в карман, выгибаясь в спине, Александр Васильевич с холодным самозабвением продолжал, не слыша или не желая слушать его:
– Вы мне говорили, что Кушелев тоже затевает журнал. Вам следует пробраться в редакцию, чтобы прибрать её постепенно к рукам и утвердить в неё наш дух. Вместе с другими первоклассными представителями, вы для меня художник чистый и независимый, художник по призванию, по всей целостности того, что уже сделано вами. Вы, естественно, реалист, да ваш реализм постоянно согрет глубокой поэзией. По наблюдательности, манере творчества вы достойны быть представителем натуральной школы, однако вше литературное воспитание, влияние любимейшего вашего учителя Пушкина навеки отдаляют от вас возможность бесплодной, сухой натуральности. Ваш дух независимости и чистой поэзии, утвердившись в редакции, не допустит и в этот журнал посредственной натуральности. Тогда мы дружно ударим…
Он подсказал безмятежно:
– … палкой…
