День отъезда всё приближался, и всё бессмысленней, бесполезней представлялось ему путешествие. В первом пылу, выходя от Мусина-Пушкина, он ещё верил слегка, что на водах поправит здоровье. Теперь он видел отчетливо, что это была наивная вера. Раздумавшись, припомнив, что знал из книг, из случайных бесед с докторами, он заключил, что невозможно поправить то, что разрушалось десятками лет. К тому же, он вновь возвратится сюда, вновь станет терзаться, читать впопыхах корректуры и разрушит вновь то, что поправит, если каким-нибудь чудом всё же поправит.
Что ж оставалось ему в путешествии? Одни чужие края, однако после трехлетнего плаванья и чужие края надоели ему. Свои края казались стократно милей.
У небольшого деревянного дома с высоким фундаментом терпеливо ждала забрызганная карета, запряженная цугом. Стрый кучер в хорошей ливрее и мальчик-форейтор в расстегнутой куртке безмятежно дремали на козлах, прислонившись друг к другу, чтобы во сне не упасть.
На заваленном мусором пустыре сражались в бабки оборванные мальчишки с румяными, разгоряченными лицами. Между мальчишками терся полупьяный верзила. Звеня медяками, зажатыми костистый кулак, верзила выложил наконец три копейки, заношенные до черноты, поставил под самую дальнюю бабку, отлетевшую в сторону, и крикнул сипя:
– Вали!
Неподалеку строился дом. На лесах, заляпанных известью, лениво перекрикивались праздные каменщики. Под лесами валялся битый кирпич.
У дверей кабака с шумом толпился пьяный народ.
На горбатом мосту торчал растрепанный нестарый мужик в зимнем треухе на голове. У ног мужика приткнулся раскрытый лоток. В лотке разбросан был кое-как мелкий галантерейный товар. Мужик, позабыв про лоток, сосредоточенно сплевывал в воду, разглядывая убегавшие слабые медленные круги.
По ту сторону, за мостом, серая баба, грузно сидя на гранитной ступени, предлагала каленые семечки, отмеренные банкой из-под французской помады.
Всё было знакомо до последней жареной семечки. Он мог бы рассказать о мальчишках, о каменщиках, о мужике, о серой натруженной бабе десятки простых и длинных, пожалуй, бесконечных историй. Он мог бы, не боясь ошибиться, представить, каким образом в глухом переулке оказалась щегольская карета с форейтором. Ему не составляло труда понять мужика, который, вместо доходов торговли, развлекал себя плевками с моста.
А в дальних краях он встретит только чужое, малопривычное, ещё меньше знакомое, но вряд ли новое для него. Новыми могут быть формы, в которые отлилась европейская жизнь, однако житейские отношения будут всё те же, нерусские, поскольку самые глубины на поверхности переменчивой жизни всюду неизменны и вечны. Можно держать какое угодно пари, что в Париже с моста не плюют, а в Берлине и в Дрездене не глазеют по сторонам. Там во всем суета и расчет, а цель жизни в достатке, в довольстве, в спокойствии жизни и, конечно, в любви, опять же не нашей, европейской любви. Возможно, одно одиночество и там тяжело, как везде.
Не меняя шага, он взглянул на часы. У него всё ещё оставался изрядный запас.
Пожалуй, и кстати.
Он пробрался глухими дворами, оказался около Зимнего, одну за другой отворил две тяжелые двери, выбрался на затененную двумя высокими стенами узкую набережную, перешел мостками через канавку и отворил третью дверь, которая вела в комнаты Льховского.
Никто не попался в темных сенях. В крохотной, тоже темной гостиной за чайным столом мирно сидели старая женщина и хрупкий подросток с умным чистым лицом.
Иван Александрович отвесил молчаливый поклон, собираясь пройти.
Женщина ответила широкой улыбкой увядающих губ. Подросток вцепился в него немигающим восторженным взглядом.
Он без притворства спросил:
– Как ваше здоровье, любезнейшая Елизавета Тимофеевна?
Елизавета Тимофеевна отвечала мужским раскатистым басом:
– По возрасту, и жаловаться грех, а вас и спрашивать не вижу нужды, прямой молодец.
Он запротестовал без обиды:
– Бог с вами, Елизавета Тимофеевна, старость давно на носу, доктора лечиться велят.
Она хохотнула басисто:
– Старость? Это у вас-то? Вам бы, по-нашему, по-старинному, только бы только жениться пора!
Это между ними была старая полушутливая тема, и он одно и то же отвечал ей каждый раз и каждый раз в его голосе поневоле проскальзывала печаль:
– Давно опоздал.
Она хитро улыбалась, прищурясь:
– Мне, как женщине, эти вещи куда как видней, однако же времени терять больше нельзя, справедливо. Женитесь-ка, а я и невесту найду.
Он значительно подмигнул:
– Женишься, ан волки заведутся.
Она рассмеялась коротким смешком:
– А вы караульте покрепче.
Он в притворном ужасе отбился руками:
– Вот, вот!
Она погрозила ему, как грозила всегда:
– Глядите, Иван Александрович, время упустите, время-то не воротишь назад.
Он развел руками, занятыми тростью и шляпой:
– Стало быть, не судьба.
Она посоветовала с задором:
– А вы супротив судьбы! Да не хотите ли чаю?
Он склонил голову:
– Благодарствую, не хочу, а вот Иван Иваныч-то дома ли?
Она кивнула на дверь:
– Вестимо, где ж ему быть.
Он во второй раз поклонился старухе, кивнул дружелюбно пожиравшему его глазами юнцу и проследовал в кабинет.
