– Мы только на пороге великой эпохи брожения, и в ней место найдется не всем. Кто скажет: кто из нас станет к месту, а кто окажется лишним? Осадка ещё слишком мало, чтобы судить по нему и заранее объявлять, что истина уже досталась тебе. Ещё невозможно определить, в какую физиономию улягутся эти сбивчивые, едва проступающие черты. Дай только Бог, чтобы не для одних только крестьян оказалась эта физиономия светлой.
Он поворотился к Дружинину, присев на крышку стола, упираясь сзади руками:
– Вы именуете мня реалистом? Прекрасно! В таком случае я себе позволю заметить, что дело обновления двинуто так мало вперед, что ещё почти остается на месте и наблюдатель из настоящего положения ещё не может вывести верного заключения о будущей участи целой нации, не имеет права делать никаких заключений. Наблюдателю остается только следить, собирать очевидные факты или очертя голову создавать целый мир разнородных догадок. Следить, собирать я способен, от догадок увольте, это занятие я почитаю бесплодным, пусть другие мыслители упражняются в нем, если пришла охота присвоить себе роль Провидения, мне эта роль не по средствам. Что же мне делать в кушелевском журнале? Кстати, Кушелева я видел на днях, он желает познакомиться с вами.
Александр Васильевич снова приблизился, склонив голову набок, взглядывая на него снисходительно:
– С Кушелевым я познакомлюсь, а теперь мне очень, я бы сказал, до крайности жаль, что вы такой тугодум, что вам так трудно решиться в том деле, где так необходимы теория и трезвый расчет.
Он согласился:
– Теория мне не далась.
Александр Васильевич заключил с холодной шутливостью:
– В таком случае даю вам время на размышление и отпускаю вас по Европам, даже уверен, что Европа подскажет вам кое-что и вы, воротясь к родным берегам, наконец поймете меня. Ну, а собираться вместе нам все-таки необходимо почаще. По этой причине мы должны совместно отпраздновать ваш внезапный отъезд.
Он не сдержал себя и спросил как можно серьезней, вытянув руку, согнув её в локте, точно салфетку держал:
– Прикажете водки подать?
Александр Васильевич улыбнулся величественно:
– Устройство ужина я беру на себя.
Он развел руками, добродушно смеясь:
– Незаменимый вы человек.
Подав руку, едва двинув пальцами, подражая будто бы англичанам, которых никогда не видал и которые в Лондоне, по его наблюдениям, оттискивали друг другу руки, точно сбирались их оторвать, Александр Васильевич вдруг принагнулся к нему:
– Да, вот ещё о чем душевно вас попрошу: если завернете в Париж, обойдитесь потеплее с Тургеневым, он что-то сильно хандрит, письменно всех уверяет, что таланта с определенной физиономией не обнаруживает в себе, как будто он только что не явил вполне определенной физиономии в «Рудине» и особенно в «Фаусте», и настаивает по этому поводу, что поэтические струнки его отзвучали и что он всё своё, что начал в Париже, на куски изодрал. Одним словом, очень худо ему с этим суррогатом действительности вариться в одном котелке, уж скорей возвращался бы к нам. Ну, вот вы и ободрите его как-нибудь.
У него невольно дрогнули губы, и он обещал:
– Я поеду к нему.
Дружинин сделал свой гвардейский поклон, элегантным движением взял со стола свою лощеную шляпу и удалился торжественно, точно царский прием покидал.
Взглянув на прерванный очерк своего путешествия, раздумавшись о несчастном Тургеневе, Иван Александрович ещё долго стоял над заглохшим столом. Несколько дней после этого был неразговорчив и замкнут, подолгу одиноко бродил по пустынным каналам, ни разу не заглянул к Старикам и уединенно обедал в гостинице «Франция».
Тем не менее к условленному сроку закончил очерк о своих приключениях в Восточной Сибири и сам снес в «Библиотеку для чтения». Александр Васильевич принял рукопись с искренней радостью и что-то очень уж скоро прислал корректуру. В корректуре Иван Александрович многое выправил, но остался все-таки недоволен: местами пусто казалось, местами плоско, местами темно.
Конец месяца прошел как всегда. В начале другого он помялся, помаялся и пустился описывать для «Русского вестника» свое плаванье в Атлантических тропиках.
К его удивлению, ужин имел быть у Клеса. Принимая это известие за молчаливую шутку Дружинина, который отверг Донона и Демута, он облачился в спокойный темный сюртук, но никакого ужина ему не хотелось. Знал он эти пиршественные собрания по поводу, а больше без повода и ничего хорошего не думал о них.
