Готовясь чахнуть от скуки перебранок и тостов, он, разумеется, не спешил, рассчитывая явиться как можно после всех остальных. Он привольно посидел в своем стареньком вольтеровском кресле, в каком и дядя Адуев любил посидеть, глубоко отвалившись назад, раскинув расслабленно руки, далеко вытянув ноги в блестяще начищенных сапогах, молчаливая гордость угрюмого Федора. Праздные пальцы ласкали сигару. Сигара была золотистой, точно бы смуглой, не влажной, как веник, но и не пересушенной до хрупкости старой соломы. Он затягивался блажено, делая долгие промежутки. Аромат был тонкий и мягкий. Струйки дыма спокойно скользили вверх, почти не виясь. В голове блуждали нестройные мысли.
Чемодан собрать самому, Федор перепутает всё… Свернуть ковры… если не приказать, ни за что не свернет, а новые обои… вроде бы темноваты… эти ещё хороши, только вот несколько беспокойна квартира… Известное дело, русский человек не научился работать, как немец… хоть из писателей, ни один не работает всякий день, разве Дружинин, так и того обратили в посмешище… Не за чем ехать, всё уже всё равно… и к этому Клесу… не опоздать бы… Разумеется, обязать себя можно… и можно заставить, однако из обязанности выходит нехорошо…и Дружинину далеко не всё удается… сам Николай Васильевич… одной работой… не взял… и Федор непременно сопьется, надо, надо что-то придумать… и Штольца пересахаривать нельзя…
Он понес сигару к губам, и пепел упал на борт сюртука. Он мрачным взором уставился на это неряшество, которое чуть ли не больше всех прочих было противно ему, вопрошая угрюмо, отчего это вдруг задрожала рука.
Федора надо… почистить… не то рядом с Ильей… кому-нибудь непременно представится… моим идеалом… такая кругом чепуха… немногие понимают тонко искусство, а этот Штольц…
Он вскочил, не чувствуя тела, рассыпая пепел сигары вокруг, и, твердо держа её на уровне рта, забыв затянуться, нервно завертелся в тесноте кабинета.
Всякое дело требует жесткости… не в творчестве, нет, это другое… хотя, может быть… однако творчество преображает, тогда как Штольц не творит, этого нет. Штольц именно не способен творить… Штольц может выделывать фарфор и чулки, ему всё равно… из выгоды всё у него… всё у него принуждение… твердость и власть… из выгоды не творят… ремесло…
Зажав сигару в зубах, он рукавом счистил пятно с сюртука, неприметно, несколько боком, точно идти не хотел, выбрался в коридор, открыл низенький шкафчик в углу, извлек веник, понес в кабинет, размышляя о том, что в Штольце должна проскользнуть какая-то сухость души, бесцеремонность должна хоть на миг проступить, возвратился, взял также совок, осознав, что необходим эпизод, в котором обнаружится вдруг, однако ненавязчиво, ненавязчиво, да, а очень, очень правдиво, легко, в его обычной скрытной непринужденной манере будто праздной пустой болтовни, причем в эпизоде не участвует Штольц, в этом изящество, тонкость намека, Штольц, так сказать, фигурирует, даже несколько вскользь.
Поискав глазами бумагу, он примостился к столу, держа совок и веник в руке.
Положим, положим… Тарантьев… в нем это есть… кстати пришлось… обжулит Илью… вдвоем с кем-нибудь, потому… собеседников у этаких не бывает, сообщник необходим…
Он пристроил совок и веник к боку стола. Большие листы хорошей белой бумаги высились перед ним внушительной стопкой, однако этих хороших белых листов всегда было жаль. Он покосился на них и стал искать бумажку похуже.
Штольц спасет друга от полного разорения, это действительный друг, без ужимок и клятв, однако… всякому делу окраску делает такт… видимость должна быть иная… благородство, спасение друга, что и лучше всего… а тут канальи, мол, жулики, какие с канальями деликатности, наших-то жуликов впору дубьем…
В какой-то вчерашней рецензии на чью-то жидковатую, из-за денег стряпню обнаружилась чистая половинка листка. Он провел по сгибу ногтями и не совсем ровно отрезал ножом.
Из каналий, из жуликов Штольц и вытряхнет душу…
В руке само собой явилось перо. Ему виделся генерал, коренастый, осанистый, походивший отчасти на борова, крошки бисквита на неопрятных губах, но он с сомнением поглядел на этого генерала.
Пожалуй, это и есть сухая, бесплодная натуральность… слишком возможно узнать… и до пенсии ещё… далеко… Хорошо бы гвардейский поклон, тоже изящество, блеск, однако… Дружинин не заслужил… у Дружинина маска одна… а признают… непременно подумают… Дружинин же изумительный критик… у Николая Васильевича, у Федора Михайловича тоже имеется по генералу… бесплодное подражание… стыдно уж… «Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку»… нынче уж этак нельзя…
Он так крепко и долго стискивал в зубах кончик сигары, что сигара размокла, стала сгибаться, понемногу книзу клонясь.
Лучше всего не выводить генерала на сцену… Вообще генерал… Фантом, так сказать… Одна тень… Сам Тарантьев его не увидит…
