Он угадал, что она готова прервать разговор и обернуться к нему. На счастье, его сигара успела погаснуть. Всякая глупость бывает нам на руку, пронеслось у него, и он спокойно шагнул к офицеру, спокойно взглянул ему между глаз и спросил по-английски, потом по-французски:
– Не могли бы вы одолжить мне огня?
Она тоже стала спокойней, только рот слегка приоткрылся: должно быть, его появление удивило её.
Кораллов действительно не оказалось между губами, обыкновенные мелкие частые зубы, но до чего же она хороша, и, раскуривая длинными затяжками капризную, как нарочно, сигару, он успел заглянуть ей, напряженно, быстро и цепко, в глаза.
Та, на дне, в самой бархатистой их глубине, он обнаружил, кажется, то, что искал.
Нет, верно, не все они льнут к офицерам…
И зашагал прочь, улыбаясь беспечно, ни от кого не пряча освещенного внутренним светом лица:
«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»
Он не съел и половины обеда. В нем помимо сознания появилась бережливая осторожность. Нет, он больше не беспокоился о скверном желудке и ноющей печени, но он всем своим существом твердо знал, что переедание убивает легкость и свежесть души, и уже исподволь, как-то само собой приготавливал себя на завтрашний день.
Ему подали чай, как он заказал. Неторопливо отхлебывая из белой низкой широкой фарфоровой чашки, он с откровенным любопытством оглядывался по сторонам, испытывая тихое беспокойство, потребность что-то делать, куда-то идти.
В светло-синем вошла англичанка в плоской соломенной шляпке с короткими прямыми полями.
Он не поверил глазам: в этом наряде она, безусловно, была значительно хуже Лизы Толстой!
Боже мой, у него как будто что-то украли. Он не сводил с неё глаз, надеясь на что-то, решительно не понимая, на что ещё можно надеяться, когда она оказалась хуже её!
Вот она с уверенной грацией опустилась на стул, освободила округлый, несколько удлиненный породистый подбородок от широкой сиреневой шелковой ленты, сбросила шляпу одним красивым движением девически-тонкой руки и повесила её, не взглянув, на спинку стула сзади себя.
Он вздохнул с облегчением: они были по крайней мере равны!
Забывшись от радости, не думая о приличиях, раскованный и простой, он улыбнулся ей через зал.
Она вновь ощутила на себе его пристальный взгляд, поймала улыбку, в которой не могла не прочитать восхищения, и ответила беспомощно, с недоумением, но по-детски тепло.
Он смутился, но продолжал смотреть восхищенно, точно влюбился в неё.
Вероятно, она и приняла его взгляды за обычный мужской интерес, тотчас стала увереннее в себе и ответила чуть кокетливой, но всё ещё доброй и мягкой улыбкой.
За эту улыбку он был ей так благодарен, что вновь готов был выскочить из-за стола и помчаться в бешеном вальсе, не думая о возрасте, о болезнях, о том, что во время обеда не принято танцевать, и не вскочил, не помчался, может быть, лишь потому, что не случилось рядом с ним дамы, которую мог бы на тур вальса просить.
«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»
Все-таки после обеда он устроился в уголке, опасаясь, что в таком настроении наделает глупостей, утвердил трость между расставленных ног и как-то особенно, едва ли не с торжеством скрестил на неё лихорадочно-праздные руки.
Прежней вялости как не бывало. Он весело любовался на синие горы. Западные вершины накрывались тяжелыми сизыми тучами, однако нервы не задрожали, не напряглись, как обыкновенно приключалось перед грозой, только глаз отметил эту тревожную сизую черноту да серебристые полоски и пятна в тех немногих метах, откуда ещё пробивалось помутневшее солнце.
Вновь, как эти тяжелые тучи, в душе наплывали ещё туманные, неопределенные образы. Они приходили и уходили, вспыхнув на миг, не успев проясниться. Однако об их неуловимой мгновенности он не жалел. Он чувствовал обостренным чутьем, что они всё равно возвратятся к нему, когда станет нужно, они ожили и живут, они ни за что не покинут его.
Человек лет пятидесяти, старевший, но крепкий, с курносым русским лицом, внезапно встал перед ним, пытаясь в знак приветствия приподнять круглую шляпу, которая явным образом сопротивлялась ему.
Иван Александрович без удовольствия, однако доброжелательно глядел на него, в особенности на смешной поединок со шляпой, пытаясь понять, по какой причине совершенно не знакомый ему человек закрыл вид на темневшие горы вдали и что могло стрястись с обыкновеннейшей шляпой, которая, хоть умри, не желала покидать круглой, как шар, головы.
К тому же, человек стоял как-то странно, может быть, чуть прямей, чем предполагал его солидный круглый живот. Да вот ещё что: светлая круглая шляпа была совсем новой, как будто купленной только вчера. Впрочем, сюртук тоже новехонький, под мышками морщил и давил.
Должно быть, чудак.
Наконец, махнув на упрямую шляпу рукой, человек произнес громким, несколько сиплым, как будто страшно прокуренным или надорванным голосом:
– Ваше имя, Иван Александрович, нашел означенным в курлисте, простите привычку всякую бумагу читать-с до конца. Честь имею представиться: адмирал Панфилов.
