Адмирал спешил морскими ногами, переваливался и отставал, и время от времени его речь неожиданно обрывалась, словно бы адмирал проваливался куда-то у него за спиной:
– Звезды блестели… знаете… как вам сказать?.. Николаевская ещё продолжала стрелять, неровно… без команды, слыхать. Через мост текла черная лента… этак, змеей. Бастионы взрывались… ужасно. В море нагоняло волну…
Он не совсем представлял по обрывкам общей картины, остро чувствуя за словами тоже острую, всё ещё не остывшую боль, и обернулся, чтобы кой о чем расспросить, но ни о чем не спросил.
Адмирал, помолчав шагов десять, резко, с глухой настоявшейся злостью сказал:
– А в море блестели огни, огни неприятельских кораблей, вы понимаете, а мы… мы потопили наши суда… Боже мой… «Паллада» отличный фрегат… вы представьте: они уходили под воду нехотя, точно живые, вздрагивая верхушками мачт. Штаб мой весь плакал… и я… тоже… дурак…
Внезапно ему захотелось взять под руку адмирала. Они пошли в ногу. В горле адмирала клокотало, срывалось:
– Простите, Иван Александрович, человеку на такие вещи невозможно глядеть… я морской офицер… выше сил!
Качнувшись, толкнувши плечом, адмирал заговорил взволнованно, горячо:
– Как могло такое случиться?.. Все спрашивали, все отвечали, а что?.. Я не понимал ничего… И вдруг… мне ответили вы!
Не понимая, как и на какие вопросы мог ответить военному человеку, он тут же поверил от самого сердца идущим словам адмирала, что именно отчетом о своем путешествии ответил на что-то, даже, возможно, кого-то от отчаянья спас. Он же с утра ощущал в себе точно искру пророческой силы. Это она, эта искра пророческой силы, и водила утром перо, тоже спасая, окрыляя его. Разумеется, эта искра могла спасать и других. В те часы он верил и сам, что слова его задаром не пропадут. И вовсе не обязательно призывать к тысячелетнему, недоступному, недостижимому идеалу. Может быть, довольно того, чтобы с помощью пророческой силы изобразить людей так, как видел и понимал, то есть неполными, недоконченными, несовершенными, наделенными разными, нередко противоположными свойствами, чтобы люди сами попытались понять себя лучше, чтобы разобрались хоть сколько-нибудь в своей противоречивой, запутанной и по этой причине нелегкой, трагической жизни.
Дорога становилась всё круче.
Они, не сговариваясь, не взглянув друг на друга, пошли медленней, тише, точно не решались что-то важное друг другу сказать.
Наконец адмирал, подняв голову, удивленно спросил:
– Неужели вы прежде никогда не видели моря?
Он почти гордо ответил:
– Да, адмирал, никогда.
Адмирал взмахнул свободной рукой:
– Э, полно вам, Андрей Иванович я…
Он оценил эту жажду сближения и доверительно сообщил, точно заканчивал свою мысль:
– Но с самого детства о море мечтал.
Адмирал круто остановился, теребя его правую руку, восклицая восторженно:
– Как вы описали его! Превосходно! Я-то уж знаю! Спасибо! Я вам и поверил за море!
Он тихонько вызволил руку:
– Это вам спасибо, что поверили мне.
Улыбнулся и посмеялся смущенно:
– Однако море мне надоело до чертиков. С тех самых пор не могу видеть много воды, даже в колодце. Собрался как-то на Волгу: «Э, думаю, нет, снова вода…»
Адмирал хохотнул и повертел головой:
– Мудрый вы, Иван Александрович, человек…
От неожиданности он встал точно столб. Что за притча! Эка русский характер широк, всё у нас без расчета, всё от души, да и меру надо бы знать, без меры того…
Анализируя себя беспрестанно, он давно определил себе цену, даже и мудрость свою иногда примечал, однако без самомнения, без самодовольства, а с Корее с испугом, что и позволяло ему то и дело находить себя дураком, из самых обыкновенных, что нередко приключается на Руси, и по этой причине стеснялся такого рода похвал, как ни хотелось по временам именно такой похвалы.
Он покраснел, отмахнулся рукой, защищаясь, уставившись в землю:
– Что вы, что вы! Во мне мудрости нет ни на грош! Я вот мало знаю Россию, большей частью понаслышке, по книгам! Живу всё в столице. В провинции бывал только так, мимоездом, да и мимоездом-то слишком давно. Наблюдать жизнь народа мне не пришлось, а ведь это же… это же самое главное… вы же не станете отрицать!
Адмирал возразил, улыбаясь, оглядывая его иронически, видимо, понимая его:
– Да вы полмира объехали!
Он отбивался, но сбивчиво, проходя поспешно вперед, радуясь, что тропа, как нарочно, сделалась уже:
– Объехал, точно, объехал… Адмирал пыхтел у него за спиной:
– Это раз, а два скажу так: можно видеть и – видеть! Вот вы – пишете как будто шутки да пустяки, над японцами посмеиваетесь так простодушно, бывают, мол, чудаки, а вы там злую сатиру написали на нас, на Россию, ужасной правды сатиру, да-а-а-с! Это мы отстали на век, может быть, на века! Это у нас всё развалилось под шитым белыми нитками благоденствием! Это у нас под бумагами и бумажками зги не видать! На бумажках-то всё распрекрасно, а пальцем ткни – так и нет ничего, кругом одна гниль! Вот и спасибо вам от души!
Тропа расширилась, повернула налево, и он, не зная, куда спрятать лицо, замешкался, точно споткнулся, и пропустил адмирала вперед.
