Стоя перед столом, застенчиво улыбаясь, он перебирал эти листы, аккуратно, бережно, ровно накладывая один на другой.
Бумага была то шероховатой и серой, то упругой и шелковистой, но он прикасался к ней с одинаковой любовью и лаской, как прикасался бы к коже лица. Он так и нежил каждый из них, точно был в опьянении.
Наконец он сложил все листы, и теперь рукопись выглядела сильной, тяжелой и стройной.
Он никак не хотел с ней расстаться и всё держал эту невысокую стопку листов на ладони, с веселым удивлением ощущая её полновесную тяжесть, не столько писчей бумаги, сколько заключенного в той бумаге труда. В его душе безотчетно, как-то сами собой звенели слова:
«Здравствуй, Илья, как я рад видеть тебя! Ну, что, как поживал эти годы? Здоров ли ты?..»
Наконец уловив, что именно это звенит, он недоверчиво улыбнулся нежданным словам, их внезапному, странному смыслу. Это был так необыкновенно и так хорошо – здороваться с человеком, которого выдумал сам, однако какое ему в конце концов дело, что необыкновенно, что странно, если его окрыляла долгожданная встреча, и он готов был пожать Илье руку, как старому, ещё правильней, верному другу.
Он улыбнулся, смело и широко.
Ну, разумеется:
«Здравствуй, Илья! Как я рад тебя видеть!..»
Он положил на стол рукопись и присел боком на кресло. Слезы катились по открытым беззащитным щекам, благодатные, светлые слезы.
Он дивился, он сдерживал их, однако слезы текли всё обильней, и он ладонями размазывал их по лицу, и всё же их жуткая сладость не давала дышать, он хлюпнул носом, уронил счастливую голову на руки, лежавшие на столе, и вдруг громко и нервно, с облегчением зарыдал.
И всё повторялось и повторялось с восторгом в обновленной душе:
«Здравствуй, Илья! Как рад я видеть тебя!»
Он поднялся молодым и могучим, встал перед зеркалом, обтер полосатые щеки, смочив одеколоном платок, и пригляделся к лицу.
Ему показалось, что в поздоровевшем лице проступила упругая свежесть, морщины словно бы затянулись, поблекли, а мешков под глазами не стало совсем.
Вскинув шляпу несколько набекрень, он вышел, независимый, стройный, поигрывая всё той же легкой бамбуковой тростью, точно бы опасался её на другую сменить.
Забытое солнце ударило его по глазам.
Иван Александрович зажмурился, точно котенок, и благодарно подставил горячему солнцу лицо:
«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»
К его удивлению, в аллее толпами стояли, сидели и двигались необыкновенно красивые женщины.
Маска бесстрастия привычно наползла на лицо, но не приладилась отчего-то, не пристала к нему, сквозь неё так и выпирала наружу доверчивая мягкость и доброта.
«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»
Открыто глядя на всех этих необыкновенно красивых, юных, очаровательных женщин, он в них влюбился, сразу во всех, и следил за ними с волнующей страстью, с восхищением, с желанием подойти, заговорить и завлечь.
Немецкая княгиня шествовала с дочерью и молодым человеком, одетым в легкий светлый элегантный костюм, затмевая его своим великолепным, излишне, самую чуточку, пышным нарядом. Новое шелковое черное платье отлично сидело на потяжелевшей, но всё ещё стройной, гибкой и обещавшей фигуре. Белые кружевные воротнички эффектно обрамляли всё ещё высокую шею. Золотой лорнет покачивался, поддержанный паутинкой изящной цепочки. В плавных замедленных жестах было достоинство, может быть, даже величие. Княгиня, разумеется, он это читал по властно поджатым губам, капризна, любит повелевать, помыкает людьми, но внешне… внешне представительна и всё ещё хороша.
Дочери лет двадцать пять. Белокурая головка мила. Атласные щечки алели основательным немецким здоровьем. Припухлая, тоже, как у маменьки, капризная губка приоткрывала молочную свежесть зубов. Пожалуй… чуть полновата… и… первые признаки увядания уже легли у висков… замуж, замуж пора.
У молодого человека, наверняка жениха, он обнаружил до безупречности разученные манеры, решив для себя, что это единственный джентльмен из немцев, встреченный им, однако молодой человек, даже в качестве джентльмена, ему ни на что не был нужен, и он его пропустил, как-то больше не видел его.
В его походке явилась сама собой с годами позабытая легкость. Он поймал её шагов через сто и придержал свой радостный бег. Ему не хотелось показаться этой праздной, скучающей публике слишком смешным, разыгравшимся старичком в сорок пять лет. Он ещё помнил, что достоинство надо беречь.
А в душе ликовало и пело:
«Здравствуй, Илья!»
Навстречу двигались итальянки. Они были сестрами, черноволосые, смуглые, длинноногие, с манящим блеском в черных глазах, у одной, как он слышал за общим столом, мужем был герцог ди Рока, ревнивый аристократ из Неаполя, не спускавший с неё мрачных дьявольски глаз, другая не созрела ещё до замужества, но уже привлекала взоры мужчин.
Они двигались прямо и стройно. Они шагали беззвучно-легко. Они великолепные головы несли на гордых открытых плечах. Младшая, пройдя совсем близко, дохнув ароматом парижских духов, заворожила его, но он лишь скользящим искоса взглядом из-под полуопущенных век коснулся её.
