Он должен был и не решился остановиться, чтобы всю, от макушки до кончиков мелькавших под платьем ботинок, запомнить её, угадать её ещё не раскрывшийся, хрупкий характер.
В нем что-то рождалось, он слышал, облекаясь в незримую плоть, и рождению надо было спешно помочь.
Над тем, что рождалось, он не стал размышлять, отчего-то размышлять об этом было нельзя. Он всего лишь чувствовал всем своим раскрывшимся, жадно ищущим существом, что женщина, именно женщина должна была стать душой и главнейшей фигурой романа, без которой роман не двинется, не пойдет, несмотря на верную дружбу, что все десять лет у романа не было этой души и вот душа начинала мерцать, начинала слабо мерещиться ему сквозь туман неизвестности, проступать, намечаться, и всё могло бесследно пропасть без этой немецкой княжны, без этой молоденькой девушки из Неаполя, ещё без кого-то, кого он не знал, однако любил и, может быть, в своей жизни ни разу не видел.
Он отошел к подстриженным низким кустам, остановился и неторопливо, раздумчиво закурил, чтобы исподтишка обернуться и осмотреть её ещё раз.
Но неприлично, ах как неприлично глазеть дама вслед!
И он зашагал, рассудительно говоря сам с собой, что ещё не раз увидит её у колодца, на прогулке или во время обеда за общим столом, уверенный в том, что она не уйдет от него.
Ни один мускул не двинулся на его вновь застывшем лице. Он выглядел равнодушным, сонливым, педантичным, сухим.
Так-то вот лучше… пора обуздывать страсти… рассудком…
Солнце играло на высоких вершинах, пробираясь и путаясь в сочной листве, а внизу висел зеленый прозрачный призрачный сумрак, и в этом сумраке, обгоняя и навстречу ему, проплывало то совсем близко, то в стороне, белое, розовое и голубое.
Только не сделать приторной, броской… Сердца у таких не бывает… Такие развращены поклонением…
Он размеренно двигался, аккуратно курил и невольно обдумывал, точно писал:
«Ольга, в строгом смысле, не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щёк и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня, ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миниатюрных рук, как у пятилетнего ребенка, с пальцами в виде винограда…»
Несомненно, его Ольга иная… в Ольге душа необъятна… её душа проверит Илью, пожалуй, проверит и Штольца и, если так повернется, найдет в себе силы пожертвовать тем и другим… во имя чего-то… может быть, во имя того, во что перестал уже верить он сам… или чего-то ещё… большого, хорошего, честного… Тут сила нужна богатырская… как и той… с младенцем на детских руках…
Вдруг шаг его сделался волчьим, осторожным и крадущимся, но сильным.
На крутом повороте аллеи стояла пестрая группа, человек пять или шесть, он не считал. Кто-то в военном мундире, довольно высокий, на проглаженном полотне мерцало блеклое золото густых эполет, а в вполоборота к нему стояла оживленная девушка, и в зеленом призрачном сумраке совсем черным показалось её беспокойное алое платье.
Он узнал её, не успев разглядеть, именно потому, что рядом торчал офицер с подбритой ниткой усов, с блеском помады под белой фуражкой, скрывшей тонкий, безукоризненно ровный пробор.
Все они так и льнут к офицерам.
Но эта мысль, едва вспыхнув внезапной враждой, уже пролетела, Бог с ней.
До этой группы оставалось шагов двадцать пять, и он старался как можно медленнее, мельче делать шаги, старался не пропустить ничего. Глаза ещё были привычно полуприкрыты, но о приличиях он уже позабыл, без всяких предлогов повернул круто назад и вновь прошел мимо них, даже ближе, чем перед тем, похожий на Дон Жуана, который страстно при первом же взгляде влюблен.
В ту минуту он был уверен, что для полноты счастья ему не доставало только её.
Она, разумеется, была англичанка. Фарфоровой белизной отливало лицо. Сквозь тонкую кожу просвечивал легкий, здоровый румянец. В тени она казалась шатенкой, и он было принял её за другую, однако от той другой она отличалась болезненно-хрупким сложением, лебяжьей по гибкости шеей, неуловимой грацией тонкого стана, горделивой стыдливостью прозрачных и чистых глаз. В утренней большой круглой шляпе с синим восточным пером она была возвышенней и прекрасней, чем Лиза Толстая, бесспорно прекрасной.
Он на неё наглядеться не мог. Он любовался этим чудом в образе женщины, он восхищался, даже боготворил её в этот момент, но не любовь клокотала в его восхищении, нет, его сердце молчало, и, кажется, не самой женщиной он любовался, в ней что-то бесценное, вечное приоткрывалось ему, без чего не было жизни, порыва вперед, и он вновь повернул, широко открывая пронзительные глаза.
Она, должно быть, ощутила его вопрошающий пристальный взгляд своей узкой гибкой спиной. Должно быть, её беспокоила, даже пугала чужая упрямая воля, которая требовала, властно и жестко, выдать, открыть постороннему то, что она стыдливо таила в себе, и она переступила, неопределенно волнуясь, не понимая, кто или что тревожит её.
