Однако что-то по-прежнему оставалось не так, как хотелось, точно косноязычно и тупо, ион страдал за свое неумение выразить такую простую и ясную мысль, чувствуя себя виноватым, в растерянности ища и не находя иного, вдохновенного слова.
На счастье ему, тема улучшения жизни заглохла сама по себе. Они прогуляли до самого вечера, увлеченные неторопливой беседой, уже не касавшейся до серьезных предметов, неприметно перешедшей на море, ветры, штили и паруса.
Он воротился усталый, недовольный собой, однако спокойный и собранный, тотчас лег, не думая ни о чем, решительно ничего не видел во сне, а утром вскочил как на праздник. Во время бодрой и бойкой гимнастики за ночь окрепшие мышцы так и играли под кожей, тело казалось упругим и сильным, ноги сгибались и разгибались, точно пружины, слабо поскрипывая в коленях.
Выбрился он до какого-то невозможного блеска, умылся, повязал новый галстук и полюбовался собой:
«Жених! Право, жених!»
Источник, променад, он едва доходил до заветного часа, когда разрешалась булочка с чашечкой кофе, поминутно выхватывая из кармана часы, не веря медлительным стрелкам и для верности проверяя время по солнцу, однако в то утро солнце едва тащило по небу ленивые ноги.
Кофе подали слишком горячим. Он украдкой подувал на него, чтобы остудить и выпить скорей, как делали в каменном доме. Пахучая белая булочка с коричневой, замечательно подрумяненной корочкой так и осталась лежать на тарелке. Полы сюртука разлетались от быстрого шага. Он прыгал через ступеньку. Он ящик стола отомкнул нетерпеливой рукой и выхватил рукопись, счастливый, что без него её никто не украл. Рукопись зацепилась за что-то, выскользнула из рук, распалась и разлетелась белыми птицами. Он бросился подбирать, хватал, досадливо морщась, листы, но не стал укладывать в должном порядке, страшась, что и без того опоздал, растеряв то, что кипело в душе, Бог с ними, скорей!
Два листа он оставил перед собой. Листы были большие, серой бумаги, густо покрытые с обеих сторон муравьиным бисером букв.
Это была глава о воспитании Штольца. Очень давно написал он эту главу, ещё до отхода «Паллады», погибая в канцелярии департамента внешней торговли над составлением ведомостей и наградных, по вечерам царапая кое-как, лишь бы писать, продвигаться вперед, лишь бы не задохнуться совсем в пыли и трухе «самых нужных» казенных бумаг, принуждая себя, без вдохновенья, без жара в душе.
В главе почти не было действия, и он в ужас пришел, перечитав её одним духом, находя в каждом слове, в каждой строке, что в последние годы хуже этого вздора он не читал ничего, даже «Журнал министерства внутренних дел», казалось, составлялся живее.
Надо было всю главу переписывать наново, однако ему не терпелось, и он, закусив губы, решил, что главу перепишет потом, когда содержание Штольца уяснится полней, а теперь он не мог, не имел терпенья копошиться над этой мазней, ему было необходимо мчаться вперед, туда, где предчувствовал долгожданное слово.
Он лишь переправил короткое, грубое, нахальное «Карл», обнажавшее мысль чересчур откровенно, как он писать не хотел, нуждаясь в полунамеках, полутонах. Он предпочел назвать Штольца Андреем, как нечаянно сказалось где-то в пути, чтобы жесткая хватка дельца лишь угадывалась в ходе повествования.
Он схватил чистый лист и так и начал, как пелось вчера целый день:
– Здравствуй Илья! Как я рад тебя видеть!
Его заспанный, всё ещё не одетый бездельник плакался другу детства на тяготы жизни, которая везде достает, не изведав никаких настоящих, непридуманных бед, над ним беззлобно подтрунивал благополучный, здоровьем, энергией так и пышущий Штольц. Разные чулки, паутина и пыль, сорочка, надетая на левую сторону, легкий, игристый, живой диалог. Всё это было ясно давно, всё это вызревало и вызрело за десять лет и с неукротимой, радостной силой вырвалось наконец на простор, как открытый фонтан, и он едва поспевал бросать на бумагу лавиной валившие мысли, простые и свежие, очевидные, как та бумага, по которой летело перо.
Пронеслось полчаса. Смеющийся Штольц стащил ворчащего ленивца с дивана. Друзья отправились делать визиты.
Он так и мчал. В душе его билась полнота и ясность и стремительность жизни. В одно мгновение он отбирал и оценивал варианты, отбрасывал то, что негодно, что чем-то неведомым царапало вкус, тут же принимал то, что удачно, что чем-то, тоже неведомым, привлекало его, угадывая то и другое обостренным чутьем, отдавая полный отчет в каждом своем ощущении, как только оно возникало, успевая при этом сообразить, какие причины вызвали их, даже не думая, но твердо зная, понимая и находя, что то не оно, а вот это оно.
