«Где же нам цель отыскать… в болоте-то нашем какая же цель?..»
Ответа не было. Он горестно ахнул:
– Илья, Илья…
И выпрямился, расширив глаза, вдруг осознав:
«Да он же философ… этот Илья… лежебок!..»
Он изумился, заколебался, в самой природе этого свойства быть не могло, ротозей и лентяй, однако же было, неумолимая логика размышлений твердила свое:
«Философ, мудрец… разочарованный… именно идею жизни потерявший в нашем болоте… И выдвинет аргумент, с которым не сладить Андрею… Спросит, спросит… Вот именно: ради чего наживать?.. Так вот оно что!..»
Такая логика никак не укладывалась у него в голове. На прежнего Илью только что рожденный Илья что-то уж слишком был не похож. Мысль о философе, мудреце представлялась абсурдом. Илья беззащитен, беспомощен, то же дитя. И уже сомневаться было нельзя. И путалось что-то. Мудрость не беззащитна, но русский мудрец…
Новорожденного уже приняло сердце. К тому же ленивый, опустошенный Илья не имел столько сил, чтобы пламенно, страстно любить, как ему предстояло любить, чтобы сдвинуться с места, дружба Андрея, как прежде казалось, теперь оказалось не то, поскольку дружба Андрея никуда не ведет, одна лишь любовь, а полюбит и двинет сюжет, иного выхода не нашлось. А тут ещё новость: он осознал, что о прежнем Илье неинтересно, скучно, не хотелось писать.
Да и новый был как будто лучше знаком. В нового легче вдуматься, вжиться. Он нашел его. Он может, он хочет писать.
Но нашел ли, нашел?..
Наконец он осмелился продолжать, нетерпеливо дрожа, однако работа не клеилась, может быть, оттого, что сердце приняло, а сознание всё ещё плохо мирилось с новорожденным Ильей, не находило подходящего слова, чтобы его рисовать.
Он твердил, повторял, только что не кричал на себя, что новый Илья должен быть мудрым, что и в первой части, если припомнить, там и сям намеки рассыпаны, что Илья не так прост, как теперь с абсолютной ясностью открылось ему, а всё равно слишком резким, внезапным был переход, так что нового с прежним не удавалось связать, и ещё, и ещё… может быть… по праву давности… прежний Илья укоренился в душе…
Тогда, озлившись наконец на себя, не сдержав нетерпения, он вывел просто, ни с того ни с сего:
«Однажды, возвратясь откуда-то поздно, он особенно восстал против этой суеты…»
Вышла неожиданная, пустоватая, однако довольно ловкая фраза. Он ощутил облегчение, точно она развязала, раскрепостила его.
Уже не обыкновенный лентяй по натуре, по стечению обстоятельств, несколько личных, а бездельник по принципу, постепенно отвыкший…
Э, да потом об этом, потом!
Так и пошло, как прорвалось, знакомое, близкое, стремительно и свободно пошло. Илья ворчал, облекаясь в старый халат:
– Целые дни, не снимая сапог: ноги так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь!..
Андрей весело спрашивал, недослушав его воркотню:
– Какая же тебе нравится?..
И завязался сам собой спор, который был нужен ему:
– Не такая, как здесь.
– Что ж здесь именно так не понравилось?
– Всё; вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу, это оглядыванье с ног до головы; послушаешь, о чем говорят, так голова закружится, одуреешь. Кажется, люди на взгляд такие умные, с таким достоинством на лице, только и слышишь: «Этому дали то, тот получил аренду». «Помилуйте, за что?» – кричит кто-нибудь. «Этот проигрался вчера в клубе; тот берет триста тысяч!» Скука, скука, скука!.. Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, где разменялся на всякую мелочь?..
Иван Александрович несколько сбоку, подобно задумчивой птице, полюбовался написанным и снисходительно ухмыльнулся, довольный собой:
«Что скажете, господин цензор, статский советник, кавалер орденов? Где же тут человек?..»
Он убедился давно-предавно, что во всем почти обществе, какой бы ни разглядывать кружок или круг, всё равно, сновали ловцы орденов и аренд, выгодной должности и богатой невесты, богатого жениха, проныры и сплетники, дельцы и несчастные жертвы мелких страстей, которых, поголовно, то есть чуть ли не всех, изломало соперничество, как геморрой или злой ревматизм, жажда денег иссушила одних, других та же ненасытимая жажда обратила в презренных скотов.
Что деловитый Андрей мог бы ответить наблюдательному Илье? Андрей, сам хлопотавший об арендах и тысячах?
Много ли склонность к сплетням или жажда иметь и владеть, лучше прямого безделья? Не порядочнее ли прямое безделье этих вечно пошлых, вечно ничтожных забот и хлопот?
Неопределенным, неясным предвиделся ему ответ не занятого такого рода запросами немца. Может быть, так:
– Что-нибудь да должно же занимать свет и общество, – у всякого свои интересы. На то жизнь…
Сообразил ещё раз, записал и прищурился.
