Повествовать о такой перемене оказалось приятно, легко: он сам переменился в три дня, это краски загорелись у него на лице и в его глазах блеснула отвага. Правда, причины были не те, и сравнивать было нельзя, однако причины он менял на ходу, и собственный опыт, преобразившись, без промедления перевоплощался в опыт другого.
Однако ж она…
Её так и не было, тогда он подходил к ней всё ближе.
Тревожней, с каждой минутой тревожней становилось ему.
Вот шаги её захрустели по дорожке в саду. Вот начертал он имя её. Вот мелькнула она, как виденье. Вот подошла совсем близко. А он всё не видел решительно не видел её! Он только чувствовал, что она тоже прекрасна, как та, однако прекрасна по-своему.
Как?!
А никак. Он лишь слабо улавливал спокойную улыбку её, писал о ней, а всё ещё писал не её.
Нервы не выдерживали дикого напряжения. Он вскочил в исступленном смятении. Вместо сигары он попытался обрезать перо, и перо с сухим треском сломалось в дрожащей руке. Он с недоумением поглядел на кривые обломки, не понимая, в чем дело, наконец отшвырнул их прочь от себя и схватил, волнуясь, сигару, но сигара тотчас вывалилась из трясущихся рук. Он нагнулся, поднял её, закурил, захлебнулся жадным глотком, кашлем зашелся, вскрикнул сквозь колючие слезы:
– Черт побери!
Засмеялся отчаянно, злобно, сделал три больших быстрых шага, вернулся, замер на месте, как столб.
Такую женщину он нигде, никогда не встречал. Всё было просто, свободно, естественно в ней: и слова, и поступки, и внешность.
Глаза его сузились, крылья носа вздулись буграми, дрожало мелкой дрожью лицо.
Он ловил, он удерживал мелькнувшее что-то, а что-то от него ускользало, грозило растаять, теряя первую, тоже невнятную форму, как уже приключилось однажды, когда она явилась к нему, а он не сумел её удержать.
Он схватил другое перо, на всякий случай приготовленное, по счастью, чтобы ничто не задерживало труда.
Перо немилосердно скрипело и рвало бумагу, но уж он остановиться не мог и царапал этим пером кое-как:
«У ней никогда не прочтешь в глазах: «Теперь я подожму немного губу и задумаюсь – я так недурна. Взгляну туда и испугаюсь, слегка вскрикну, сейчас подбегут ко мне. Сяду у фортепиано и выставлю чуть-чуть кончик ноги»…»
Он продолжал водить по бумаге пером, однако последние слова написались почти машинально.
Наконец перед ним вдруг встала она.
Она пришла неизвестно откуда, но он отчетливо, ясно видел её, до последней складки на платье, до цвета перчаток и лент.
Рост небольшой. Плотно жатые тонкие губы. Глядящие пристально серо-голубые глаза. И пушистые брови, одна чуть повыше другой, с маленькой складкой, в которой как будто покоилась мысль.
В каком-то неизведанном прежде блаженстве он припал к спинке стула, прикрыл глаза и почувствовал вдруг, что от счастья теряет сознание.
Но странно, непостижимо, чего и быть не могло: он терял его, а оно продолжало работать, оно твердило ему:
«Она!.. В самом деле, это – она!..»
Он вдруг испугался, что она ускользнет от него и, лихорадочно напрягая внимание, сев очень прямо, расширив глаза, впитывал черту за чертой, пока не исчезла навек, пока не ушла в бесконечность.
Она продолжала стоять перед ним, спокойная, сильная, совершенно живая.
Эта незыблемость, это постоянство видения окончательно убедило его. Он тут же поверил, не прибегая к скуке анализа и прочим уверткам ума, что она настоящая, что он её в самом деле нашел.
Он застенчиво улыбнулся одними глазами и немного, несмело краешком губ.
Эта женщина почует в Илье голубиную душу, эта женщина всё оправдает и всё простит своим чутким, пристальным сердцем, простив же, даст волю воскреснуть, даст силу, даст желание жить. Не для блеску и треску – она сделана для любви.
У него как-то странно, внезапно щипнуло глаза, и две слезы задрожали, угрожая пролиться и выдать его.
Он грустно засмеялся над своей слабостью, над своими слезами, не сознавая, отчего смеётся, почему над собой.
Лицо его точно припухло, глаза стали синими-синими, рот теперь смеялся открыто, хоть не беззаботно и не светло, однако он ощутил, что всё точно бы поюнело, точно засверкало в нем изнутри.
Он курил, наслаждаясь сигарой, наслаждаясь ещё больше победой и жизнь, которая возвратилась к нему. Ничего иного уже не хотелось ему, только жить, смеяться, курить.
Замечательно: женщина больше не покидала его несмотря ни на что. Илья уже был в её доме. Андрей просил её спеть. Всё заполнилось горькими звуками «Чистой богини». В его душе они раздавались как былые, но уже новые, более достоверные и живые, чем прежде, когда он содрогался, слушая их.
Очищенный ими, растроганный, готовясь писать, он в чернильницу обмакнул окурок сигары.
Пришлось вытряхнуть всю эту грязь и налить в чернильницу новых чернил.
