– Лицо помертвело. Глаза остановились. Дыхание жестко. Пульс лихорадит. Руки дрожат, как у последнего игрока на рулетке. Да вы убьете себя этой проклятой статистикой! Я вам запрещаю занятия под угрозой неминуемой смерти! Я запрещаю! Слышите вы? Вы же убьете себя!
У него хватало выдержки не рассмеяться рыжему немцу прямо в лицо. Он отвечал торжественно и серьезно, в тон чудаку:
– Пожалуй, вы правы. Да! Примите мою сердечную благодарность за своевременное предупрежденье! В самом деле, перестану-ка заниматься статистикой! Я статистику терпеть не могу! А назавтра, не дождавшись от нетерпения чаю, сидел за столом и вспоминал о времени только тогда, когда обнаруживал, что давным-давно опоздал на обед.
Рыжий немец стал причитать над ним, как над мертвым:
– Не губите меня! Не губите во имя Иисуса Христа! Вы должны умереть! Вам, верно, хочется смерти – это судьба! Но что станет со мной? Смертный случай в Мариенбаде! И у кого, у кого? Мои пациенты все разбегутся! Вы оставите меня без куска!
Он изображал на лице благодарность и отвечал с игривой серьезностью:
– О, доктор, ваши советы бесценны. Только ваши советы ежедневно спасают меня. Не знаю, что бы я делал без вас, без вашего неусыпного попечения. Вы открываете мне глаза на процессы здоровья. Исключительно ради вас сохраняю я жизнь. Исключительно ради вас! Чтобы прославить ваше имя в веках! Это благородная цель! Верьте честному слову русского джентльмена!
Рыжий немец заглядывал ему сбоку в глаза, чтобы увериться, точно ли, в самом ли деле открылись они и содержит ли владелец этих странно сияющих глаз свое обещанье.
Иван Александрович улыбался красиво:
– Не изволите ли, доктор, в знак полнейшей, в знак исключительнейшей признательности принять от меня эту скромную сумму?
И прибавлял пару гульденов, и гульдены исчезали в рыжей руке, как в пасти змеи, и оба с минуту удовлетворенно взирали друг другу в глаза.
Наконец рыжий немец откланивался, всем своим телом выражая почтительную мольбу задержаться на этом свете хоть месяц, задом выбираясь за дверь.
Он же свои заботы о бесценном здоровье ограничивал тем, что обедал и брал процедуры.
Спустя час-полтора силы полностью возвращались к нему.
С каждым днем он ощущал себя всё моложе. Он похудел, хотя и не утратил почтенной округлости. В его фигуре ясней обозначилась элегантность. Походка сделалась крупной и бодрой. Он с легкостью носил свое тело, почти не ощущая его.
В зеркало он глядел с недоверием: если бы не тонкие складки у рта, он сам дал бы себе тридцать восемь, нет, тридцать пять, скорее всего – тридцать два.
Однако складки все-таки были, и он торопился: работа над этим романом ему представлялась последней.
Может быть, одна эта и оставалась утеха. Может быть, уже никогда он не станет таким, каким стал в эти дни, в этот пронзительный миг своей жизни, и ни за какие шиши ещё раз не испытать ему всемогущества, уместно сказать – богатырства.
Эта трезвая мысль прибавляла к ликующей бодрости терпкую капельку горечи. Его ощущения обостренно двоились. То горечь становилась полынно-тошнотной, то после большого глотка этой горечи в ту же минуту с удвоенной силой расцветала бесшабашная бодрость.
Он шептал, бродя по аллеям, любимые строки из «Фауста»:
Тогда горечь пропадала бесследно. И грядущая старость была нипочем. И ничего страшного не было впереди. И был только славный нынешний день. И разливалась, играла во всем его существе богатырская сила. И он спешил наслаждаться так щедро отпущенной жизнью, в последний раз, так уж глотнуть её ненасытным, жадным, голову кружащим глотком.
Теперь подходил он к людям доверчиво-просто, испытывая одно удовольствие от общения с ними. От привычной наигранной маски оставалась лишь спокойная твердая выдержка. Лицо оживилось и потеплело, поголубели глаза. Ирония почти вовсе исчезла из обыденной речи. Нет, полно, в его речи мягко заблистали остроты.
И его признали душой водяного общества все русские странники. Адмирал с большой охотой сопровождал его в горы, развлекая неторопливой беседой о политике, о море, о паровых двигателях и парусах. Волжин не отходил от него всё время после обеда и беспрестанно угощал дорогими сигарами. Мадам грассировала с неизменным подъемом:
– Жеан Александрович… Жаен Александрович…
