Утром он как ни в чем не бывало носился по звенящим птицами влажным аллеям. Чистейшее солнце снизу и сбоку освещало листву. На омытой траве пылали алмазами капли дождя.
Он почти не замечал ни свежести солнца, ни звона птиц, ни омытой ночным дождем, изумрудно блестевшей травы, ни огней. Всё это не имело сейчас для него самобытной, независимой ценности. В парке Ольгой дышало решительно всё, и его светившийся глаз ловил только то, что могло быть связано с ней.
Одинокая, в стороне от других поставленная скамья, дорожка, покрытая красноватым песком, кусты сирени, которые отцвели и чернели высохшими кистями вчерашних цветов.
Только это одно.
Чтобы тотчас, преобразившись, влиться в роман.
Кто-то ходил, но значительно медленней, кто-то и кланялся вежливо, приподнимая цилиндры и круглые шляпы. Он отвечал почти на бегу и тут же не помнил ни лиц, ни фигур. В нем весело оживали иные лица, иные фигуры. Его чувства накипали и ширились. Он сам любил, презирал, ненавидел и снов слышал слова.
Дома он едва сел, едва затянулся дымом сигары, как всё стороннее, лишнее совершенно пропало, точно провалилось Бог весть куда.
Он жил в самом разгаре любовной истории, и уже без мистификаций и шуток, вполне серьезно мнилось ему, что он в самом деле влюблен, влюблено самозабвенно и страстно. О неслыханном счастье соперника он без содрогания не мог и писать. Его душе вспыхнуло, разгораясь с каждой минутой, странное чувство: чем лучше, вдохновенней, верней он описывал незаслуженное счастье другого, тем мучительней, тем отчаянней, горше становилось у него на душе. Он и восхищался минутами своим мастерством, когда само собой вспыхнувшее в сознании слово тотчас и с видимой полнотой выражало всякую мысль, и терзался от ревности, когда не ему доставались все эти знаки внимания, которые он расточал, и сам себе, с плотно стиснутыми зубами, растолковывал очевидный идиотизм своего наваждения.
Он испытывал странное удовольствие, пополам с ликованием и насмешкой, когда бедный Илья написал то письмо, в котором отказывался от Ольги. В волнении он оставил перо и завертелся на стуле. На лице теплела бессмысленная улыбка, душа пылал счастьем победы.
Как славно! Тот сам увильнул, ускользнул, своей волей уступая дорогу! Ольга свободна! Ольга может выбрать его!
Тут же он и осекся, конечно, отчетливо вспомнив, что Ольга, Илья и письмо – всего лишь игра его собственной распаленной, забежавшей за мыслимые пределы фантазии.
Ольга не может, не в силах, не в состоянии предпочесть герою творца!
Как жаль!..
Его так и ужалила колючая горечь невольного отрезвления. Он испытал реальную боль, так что грудь его сжало слезами.
А тут ещё пришлось убедиться, что нелепое это письмо, как всегда и бывает в любви, в глазах Ольги только ещё больше возвысило разиню Илью!
Ольга, Ольга, чистая, честная Ольга…
Какое самоотверженье, какая любовь, но кому всё это, кому?..
И тут он увидел новую встречу влюбленных. Сцена приближалась, росла. В смятении схватил он перо, браня свою ревность, страшась пропустить. Дыхание его прерывалось. Он писал стремительно, бешено, через мгновение забывая слова, которые только что написал, наблюдая лишь это смятение чувств и глухую стесненность в груди.
Она подошла к нему так близко, что кровь бросилась ему в сердце и в голову; он начал дышать тяжело, с волнением. А она смотрит ему прямо в глаза.
– В-третьих, потому, что в письме этом, как в зеркале, видна ваша нежность, ваша осторожность, забота обо мне, боязнь за счастье, ваша чистая совесть… всё, что указал мне в вас Андрей Иваныч и что я полюбила, за что забываю вашу лень, апатию… Вы высказались там невольно: вы не эгоист, Илья Ильич, вы написали совсем не для того, чтоб расстаться, – этого вы не хотели, а потому что боялись обмануть меня… это говорила честность, иначе бы письмо оскорбило меня, и я не заплакала бы – от гордости! Видите, я знаю, за что я люблю вас, и не боюсь ошибки: я в вас не ошиблась…
Она показалась Обломову в блеске, в сиянии, когда говорила это. Глаза у неё сияли таким торжеством любви, сознанием своей силы; на щеках рдели два розовые пятна. И он, он был причиной этого! Движением своего честного сердца он бросил ей в душу этот огонь, эту игру, этот блеск.
– Ольга! Вы… лучше всех женщин, вы первая женщина в мире! – сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней…
Неповторимая, первая, лучшая! И это говорил ей Илья! Этот увалень, этот кисель! А он вот не мог, не имел этой возможности прямо сказать такие же точно слова ей в глаза!
Какой нахал! Какой счастливый наглец!
Ну, погоди!
Руки простер, да ведь ещё не сказано, не произнесено последнего слова!
В его душе смешались упоение и досада. Он бегал по комнате, до боли в пальцах стискивая перо, брызнув чернилами раз или два на ковер, и отрывисто, хрипло шептал:
