– Это написано… написано… да!.. Какой поворот… какой неожиданный поворот!.. Ну, вот нет же, Иван Сергеич, дорогой мой, уж нет, ваши-то дамы так не умеют!.. Какая сила преданности, какая сила любви!.. Ну, сознайтесь же, что за невидаль полюбить какого-нибудь благородного человека с огнем мысли и чувства в очах?.. Вы вот бездельника, ленивца моего полюбите да сумейте простить ему всё, именно всё, даже лень!..
Даже лень?..
Но и досада язвила размякшую душу. Лицо вдруг исказилось непритворным страданием. Злые, колючие, гневливые искры пробегали в узких щелках прищуренных глаз. Шепот срывался и падал:
– И это ему, лоботрясу… такая-то женщина… почти что святая?.. Мне нужно… она мне… а я вот… один я… абсолютно один… как перст… Поняла бы, простила… жизнь мою… всю в трудах… Как бы я… отдать бы ей всё… благоговейно, без сожалений… узнала бы… настоящую нежность… со мной…
Он сломал перо, уж какое по счету, перемазал руки в чернилах и, скомкав бумагу, оттирал торопливо, забывши про воду и мыло.
Тоска и зависть терзали его.
Вторую часть он завершил в стремительной гонке, безумно спеша перейти к испытанию, всё не терпелось проверить ему, на что в самом деле способен его чистый, честный, не эгоист, однако несомненно безвольный слюнтяй ради святой, необыкновенной любви. В согласии с замыслом он, разумеется, знал, что слабодушный Илья не сможет решительно ничего, однако всё чаще закрадывалось в тревожную душу сомнение, в котором таилась и вера, и дерзость, и тоскующий страх, а вот вдруг… а что если вдруг… любовь победит в Илье лень… ибо всесильна любовь… это все говорят… в чудо верят… тысячи лет… цель существования воздвигнет ему… когда окрылять способна она… даже вымышленная… даже предназначенная не мне…
Ведь он придумал эту любовь, всего лишь придумал, и вот!..
Ведь всё это ясно ему…
А любовь, и не существующая, мифическая, существовала, терзая и вдохновляя его.
Он останавливался лишь потому, что немела рука. Утомленные пальцы сводила холодная судорога. В голове появлялся тяжелый туман. Поток слов на мгновение обрывался, точно вода уходила в песок.
Тогда он поднимался, бледный, бессильный, с налитыми темной кровью глазами. Его шатало от слабости, от приступов тягучей, расслабляющей тошноты. Его не слушались занемевшие ноги. Первые шаги бывали неверны, как у больного. Сигара прыгала в непослушных губах. Раскурить её удавалось не сразу: то не загорались непокорные спички, то гасли в ту же секунду от неверных, неловких, неуклюжих движений руки. В нем вдруг вспыхивала внезапная злоба. Он кривился, стискивал зубы и зло бранился сквозь них.
В такие минуты часто заставал его рыжий немец.
Рыжего немца не покидало самодовольство.
Иван Александрович глядел на рыжего немца тяжело и устало, про себя именуя болваном, дивясь, чем рыжий немец ему досадил.
Рыжий немец вещал с расстановкой и был только смешон, энергично поднятым пальцем вбивая в его усталую голову пустые слова:
– Подобное волнение происходит от регулярного действия мариенбадских целительных вод. Можете на меня положиться. Я вас наблюдаю. Вы полнокровны. Вам много нельзя. Я назначил ровно три кружки, ни каплей больше, и станете абсолютно здоровы. Это видать. Я гарантирую вам.
Иван Александрович с невероятным усилием делал полупризнательную улыбку и заставлял себя почтительно отвечать:
– Благодарю вас, доктор. Я целиком полагаюсь на ваш опыт и на вашу ученость.
Значительно кивнув головой, рыжий немец медленно выплывал от него, победоносно унося свою рыжую голову и десять гульденов за визит.
Он же бросался к столу и в ту же секунду забывал все его наставления.
Очень многое приходило под перо неожиданно. В придуманных им же героях ни с того ни с сего открывались такие черты, каких он не предполагал в них найти, не искал и не собирался искать. Вымышленные герои в самом деле оживали у него на глазах, а он с изумлением наблюдал и в знакомом обнаруживал совсем незнакомое, не предполагаемое прежде, во время долгих раздумий, неведомое ему. Такие открытия ещё пуще увлекали его. Такие открытия приводили в восторг, восторг прибавлял воображению силы. В азарте он не успевал замечать, до какой степени его выматывал этот бешеный труд.
Он только замечал, что рыжий немец стал советовать с беспокойством, умоляюще заглядывая в глаза:
– Исключите полностью овощи, фрукты. Сейчас вам эти продукты могут вредить!
Он равнодушно исключал и те и другие. Дорожил он только утренними часами и работой с пером. Ради них он готов был вовсе не есть и не пить. Он либо творил роман с наслаждением, люби неотступно думал о нем.
Однажды рыжий немец застал его тотчас после пера и от неподдельного ужаса побледнел:
– Что вы делаете с собой?!
Он устремил на рыжего немца усталый, но ликующий взор, жалея, что славный доктор не знает и никогда не узнает, что и как он только что написал.
Рыжий немец цепко ухватил его руку чуть выше кисти и, смешно двигая сытым ртом любителя пива и свиных отбивных, просчитав пульс, возмущенно твердил:
