– Я чувствую, что эта женщина должна оставаться такой же честной, такой же чистой, как ваши подвижницы, но она должна быть, она будет иной…
Иван Сергеевич отозвался с простодушной улыбкой:
– Все мы даем только то, что находим в нашей душе, что в нашем сердце живет.
Его мысль споткнулась об это, опала. Её место заняли горькие чувства. Он сказал, ощущая, что он обречен:
– Я не встретил такой…
Голова Ивана Сергеевича слабо качнулась, в голосе пробилась строгая грусть:
– И это верно, конечно. Нам, талантам средней руки, необходима живая натура. Да и с живой-то натурой возишься годы и годы, пока вылепишь подобающий образ. Чего не приходится делать? Я даже пробую вести дневники, с тем, чтобы вжиться, вдуматься, вчувствоваться в чужую, незнакомую душу, претолстенные исписываю тетради, раз в пять толще самой повестушки, прежде чем соберешься с духом писать. Творчество – наша бессрочная каторга, а цепи, что ж, наши цепи внутри нас самих.
Он уже не признавал за собой никакого таланта. Определение талантов средней руки, данное Тургеневым так легко себе и ему, вызвало в памяти многих других. Рядом с Данте, рядом с Шекспиром и Гете он сам себе представился жалким пигмеем. Он не думал о том, нужна или не нужна была этим гигантам живая натура. Мысль не успела подняться, а чувства давили его, убеждая, что было бы стыдно измерять себя меркой гиганта. Он не знал себе меры, однако безличное “нам”, которое так естественно, так беспечно слетело у Тургенева с языка, растревожило, пожалуй, оскорбило его. Чуть не злобно стало мерещиться задетому гонору, будто Тургенев только из барственной деликатности вежливо выронил “нам”, однако ж себя самого к талантам средней руки не причислял, а рассуждал лишь о нем, о смехотворном изгое пер, промолчавшем уже десять лет. Затопорщилась, заскулила опаленная гордость. Он сам сравнил себя с писателями средней руки. К его изумлению, отчего-то не получилось никакого сравнения. Он сознавал себя выше, обильней, полней. В душе теснилась слепая уверенность в том, что живая натура хоть и нужна, да всё же необязательна для него, что он, дай ему только возможность и волю творить, вылепит самый пленительный образ из пыли и роз, примешав к ним таланта и боли. Он вдруг вырос до громадных размеров. Он увидел, что в его душе скопились такие богатства, каких не доищешься у талантов средней руки, и с этой минуты стал убежден, что по силе, по обширности замыслов даже Тургенева превосходит в несколько раз, и его потянуло без промедления выложить всё, что по крохам, по штришку, по черте наживал в эти долгие годы молчания, он не в силах был не открыть этой россыпи до последней песчинки, до последней горсти монет, лишь бы поразить Тургенева своим изобилием, ему самому только теперь так явственно, ярко сверкнувшим в глаза, пусть оно до конца ещё не вызрело в нем, ничего, дозреет потом, в тот миг он в этом сомневаться не мог.
Однако он только вспыхнул и уже угасал. Способность мыслить реально и трезво тотчас воротилась к нему. Он собой овладел, на помощь явилась привычная выдержка светского, получившего хорошее воспитание человека. Он заговорил легко, но бесцветно и вяло, словно бы сообщал ничтожные пустяки, но от волнения всё ещё переигрывал, ужасно тянул:
– Никто не знает ещё… вам скажу… Есть у меня и другой… роман не роман… а так… что-то есть… Героем выбран художник. Талант у него, быть может, огромный… ну, скажем, как у нашего милейшего Боткина, что ли, не знаю ещё… только талант у него, без сомнения, есть… А он талант свой растрачивает впустую, на безделки, на пустяки, не умеет сосредоточить себя, то распалится на миг, то недели, месяцы ждет вдохновения…
Точно мстительное чувство охватило его. Старый замысел раскрывался широко, необъятно. Он начинал понимать, что не только гордыня толкнула его на столь редкую для него откровенность, что тема в самом деле таит возможности богатейшие, что хвалиться нехорошо, да было, было чем похвалиться. Он сосредоточил и тем смирил свои чувства. Тон его речи сделался почти безразличен:
– Ненужный он, лишний, как всякий талант, не производительный, не производящий того, что должен произвести. Повсюду, всегда нужны лишь истинные, то есть созидающие, творящие, совершившие свое призванье художники кисти, слова, резца…
Он споткнулся. Иван Сергеевич подхватил оживленно:
