– Все. Не могу больше! Лиз, пожалуйста…
– Хорошо, прости!
– Скажи, а это ты мой рюкзак в тот день домой принесла? – приходит мне неожиданно в голову.
– Ага. Я как увидела… Он в зале танцевальном валялся… Все шушукались, что ты сбежала с репетиции. А во дворе Артур с Якобом дрались. Страшно смотреть было! По серьезке друг дружку мутузили…
– Спасибо, – стараюсь не заострять внимания на рассказе про драку. – Мы будем переписываться, Лиз. Мы ведь теперь сестры! И на свадьбу приеду. Только не уговаривай, пожалуйста, больше. Я все решила. Да и документы отправлены.
– Это ужасно. Получается, Артур разрушил тебе жизнь! У тебя были планы…
– Все у меня нормально будет. В моем городе тоже универы есть. Не такие крутые… но и неважно! Главное, там не будет Бурмистрова.
Pov Артур.
– И все-таки, дерзкая крошка, – голос Якоба вырывает меня из грез. – Кто такая?
Поцелуй, после которого я едва устоял на ногах, прерывается, Василина сбегает, а я стою как дурак, смотрю ей вслед, ожидая, чуть ли не мечтая, чтобы обронила туфельку. Борюсь с желанием броситься вслед за девушкой… Но фраза, брошенная другом детства, отвлекает меня. Заставляет снова нацепить маску эгоистичного ублюдка.
– Со мной в школе учится. Новенькая. Слишком много из себя строит… рога еще не обломаны.
– Не видел ее раньше с тобой. Красивая. Мне понравилась.
– Завали.
– Откуда столько страсти, чувак? А как же Никуля? – издевательски спрашивает Якоб.
– Да пошел ты.
– Говорил же, предупреждал, что проблемы с Никой будут. Так просто от тебя не отвяжется.
– Захочу – убежит вприпрыжку. И эта тоже, стоит захотеть – моей будет.
– Ох, сомневаюсь, дружбан. Видно, что слишком зажатая. Наверняка девственница. Такие обычно дают только после замужества. Или ты готов даже на такой шаг?
– Что за бред. Отвали, Штаховский. И без того тошно.
– Ого, какие переживания!
– Абсолютно нет.
– Хочешь пари?
– Не хочу. Они у тебя всегда мерзкие.
– Ну и что? Зато веселые. – Усмехается Якоб.
Не помню, как Штаховский развел меня на проклятый спор о Василине. Потащил к бару, я не сопротивлялся, борясь с желанием послать его к черту и броситься вдогонку за странной девчонкой, поцелуй которой оказался так неожиданно сладок. Аж взорвал меня. Все тело горело жаждой. Захотел ее сегодня, стоило только увидеть. Разительный контраст с повседневной школьной одеждой. Макияж сделал ее глаза удивительно выразительными, а пухлые губы – невероятно желанными. Стараясь заглушить возбуждение, опрокидываю в себя стопку за стопкой. Голова становится тяжелой, мозг затуманен алкоголем. Несу какую-то чушь, пытаясь выглядеть крутым перед другом и сам не замечаю, как соглашаюсь на идиотское пари…
Три года прошло после окончания школы. А воспоминания до сих пор не дают покоя. Душат, изводят, особенно по ночам. С того дня, как Василина разорвала нашу связь, моя жизнь с каждым днем все быстрее несется под откос. Впрочем, я даже не пытался остановить эту гонку. С тех пор как Мотылек уехала, я все сильнее увязал в болоте безысходности и тоски. Ненавидел себя за то, что потерял эту девочку. А за то, что не мог забыть и продолжать жить дальше, как ни в чем не бывало – ненавидел во сто крат сильнее.
Всего несколько фотографий, вот все, что осталось на память о той, которая украла мое сердце и сбежала, не оставив мне ни единого шанса. На что? Сам подумай, Бурмистров, увещеваю себя день за днем. Она не для такой сволочи как ты. Но смириться не получается.
Прости, Мотылек, что был уродом последним, обидел тебя жестоко, потому что разрывало меня от желания быть с тобой, быть в тебе, гормоны орали возьми ее, а сердце приказывало: заботься, оберегай, от себя в первую очередь… Запутался в чувствах, не смог вовремя разгрести собственное дерьмо…
Закрываю глаза и снова оказываюсь, в миллионный раз, в проклятой «Бездне». Передо мной красивая, как принцесса, девушка, танцующая в одиночестве. Легкая юбка, ажурный лиф платья подчеркивают каждое движение стройного тела. Облако темных, ниспадающих локонами волос. Скромно потупленный взор… Восхитительная, невинная, как маленькая фея. Не осознающая своей власти над мужчинами. Уже не ребенок, но еще не женщина. Мотылек относилась к особенной категории женской красоты. Было что-то, присущее только ей. Что-то царственное и гордое, изящное. Ей плевать на всех. Она была настолько особенной, что иногда я чувствовал себя порочным уродом, истекающим слюной при мысли о ее невинном теле. И в то же время был готов на все, лишь бы сохранить ее наивность и чистоту. Или чтобы вызвать ее улыбку. Заглянуть в проницательные глаза, цвета топаза. В середине каждого зрачка таилась золотистая искорка, от которой, казалось, исходило сияние, подобное лучам солнца. Доброта этих глаз могла согреть замерзшего путника в любой, самый лютый мороз.
