Отраду и просить не нужно было. Она и не собиралась оставлять мужчину, чью ленту носила в косе. Вот так понемногу, постепенно она начала хозяйничать в его избе. Уже заходила под матицу, не ожидая приглашения, топила печь, ворочала ушатом горшки, стряпала что-то на скорую руку.
Только не месила пока тесто да не пекла хлеб, потому что без обряда все же побаивалась гнева Макоши. И так немало неписанных запретов она нарушила. Да и кузнец вместе с ней.
Храбр оказался еще тем упрямцем. Презирающий всякую слабость, он относился несерьезно и к своим ранам, хотя те едва его не убили. Он порывался подняться на ноги, когда еще не минули первые сутки — Верее пришлось обманом дать ему сонной травы, чтобы обуздать скверный нрав.
Правда, с той самой первой ночи никто не слышал от него ни жалоб, ни стонов.
Верея ругала его, на чем свет стоит, называла вздорным упрямцем, сопливым мальчишкой, не слушающим мудрых людей, слепым глупцом. Храбр, вестимо, слушал. И делал так, как считал нужным, даже находясь в полубессознательном, горячечном бреду.
Вот и нынче.
Вечером, как управилась со льном и кое-как вычесала из волос мелкое, жесткое волокно, Отрада пришла в избу Храбра с ведром молока – после дойки передала мать Стояны. Все же кузнеца в общине привечали и помнили добро его отца, пока тот был старостой.
Через просторный двор она вошла в избу и поняла, что Храбра в ней не было. Сперва перепугалась ужасно и кинулась искать: а коли упал, коли дурно ему стало. Выбежала обратно и нашла его позади избы – вместе с крутившимися под ногами Твердятой и Милонегой.
Кузнец колол дрова! Верея ему велела раненую руку в лубке держать, а он ее трудил!
Вспыхнув, Отрада от злости и страха притопнула ногой – сама от себя не ожидала.
— Ты что делаешь! — воскликнула, когда Храбр заметил ее и поднял взгляд. — Сызнова рана разойдется и кровь пойдет!
И прежде, чем кузнец успел хоть слово вставить, резко развернулась, хлестнув воздух косой с двумя лентами, и умчалась в избу.
Разгневанная сверх всякой меры, принялась, придерживая тяжелое ведро за дно, переливать молоко в огромный, толстостенный горшок. Она собиралась отправить его томиться в печь до утра, а потом заквасить сметаной, чтобы вышел варенец с топлеными толстыми пенками кремового цвета.
Руки подрагивали – от гнева и тяжести.
Первой в избу бочком скользнула Нежка. Отрада протянула ей сладкий, медовый пряник, который загодя испекла еще в избе у Вереи, и девочка доверительно прошептала.
— А брат еще уходил куда-то, и недавно токмо вернулся.
Пушистые, светлые брови Отрады сошлись на переносице. Она нахмурилась и протянула Милонеге второй пряник, который та с радостью сцапала.
Она ухватом задвинула тяжелый горшок подальше в печь и смахнула ладонью выступившую на лбу испарину. Она повернулась к двери, услышав шум, и увидела вошедшего в горницу Храбра. Он положил топор, что держал в левой руке на лавку, подошел к столу и с неловкостью поднял кувшин, наполняя чашу. Его рука дрожала, а на стесанных во время охоты пальцах еще не до конца выросла новая кожа.
Храбр не щадил раненой руки с того дня, как смог подняться на ноги и самостоятельно пройтись по горнице. Он пытался колоть дрова, носил тяжелые ведра и не принимал ни от кого помощи.
А вечерами Верея меняла ему пропитавшиеся кровью повязки и молчала, лишь укоризненно смотрела, устав ругаться.
Отрада шумно, тяжело вздохнула и ударила по столу пустым горшком. Твердята, вернувшийся в горницу следом за братом, вжал голову в плечи, а Милонега запихнула в рот пряник целиком.
Храбр подавил улыбку и пошел виниться.
Он сел на лавку за стол рядом с Отрадой, которая, свирепо орудуя ножом, нарезала репу прямо в горшок, и потянулся за пряниками, которые блестящими, румяными бочками выглядывали из наполовину развязанного узелка. Вдруг он скривился и замер на мгновение, будто пережидал что-то. Вепрь тогда отбил ему все нутро, и еще много времени утечет, пока тело перестанет помнить.
Отрада же приметила на левом рукаве, ровнехонько на месте плеча, мокрое, застиранное пятно с багряными разводами по краям и не сдержала негодующего фырканья.
Ну, знамо дело! Сызнова края раны разошлись и кровь пошла, потому как Храбр никого не слушал и творил, что вздумается!
Он перехватил ее взгляд и поморщился с досадой. Потянулся было одернуть рукав, да было уже поздно.
— Напрасно серчаешь, Отрадушка. Дядька Третьяк с женой приходили, я подлатал железные зубцы, что затупились на мялках для льна.
Отрада покосилась на него и прикусила губу.
Легко было повестись на ласковые речи да мягкий взгляд, если б не знала она, как упрям был Храбр! Никого ведь не слушал, ни ее, ни Верею, ни брата, ни Усладу, которую и вовсе ей не хотелось поминать.
Вздохнув, она смирилась. Толку-то злиться? Все равно по своему сделает!
— Дядька Третьяк сказал, что со дня на день ждут в общине воеводу, — Храбр покосился на свою правую руку.
Он никому не сказал сам и велел молчать всем, кто видел у него в плече стрелу. Никто в общине не ведал, что приключилось на ловите. Что в Храбра кто-то тайно стрелял.
Не потребовал он и созвать вече.
