Такая мука разрывала грудь, что он и не ведал, почему тяжко дышать: из-за сломанных ребер али из-за того, что на месте сердца разрослась черная дыра гнева и тоски. Отраду, которая и мошки не обидит, забрали чьи-то злые руки. Умыкнули прочь, украли у
Пошел на поводу у собственной слабости. Послушал жалостливую девку, у которой и так глаза на мокром месте были из-за ран, полученных им на ловите.
Да лучше бы его сызнова вепрь подрал! Лучше бы он сызнова валялся в беспамятстве на столе, и знахарка вливала бы ему в глотку горькие снадобья, а мужики прижигали раны каленым железом.
Все лучше, чем так, как ныне.
Злость поднималась в нем, ярость оседала на губах, оставляя за собой горькое послевкусие. Ненавистное чувство беспомощности… Оно преследует его еще с зимы, тяжким грузом висит на шее, связывает по рукам. Нужно было с ним покончить.
Он скрипел зубами, подгоняя себя. Не было ничего для него страшнее, чем беспомощность. Ведать, что Отрада где-то одна-одинёшенька. Поди, боится, маленькая. Ждет его. Надеется, что он отыщет. Выручит из беды.
— Храбр, погоди! — он услыхал позади себя голос знахарки, но упрямо мотнул головой.
Останавливаться он не собирался.
— Не руби с плеча! — крикнула Верея, с трудом переводя дыхание.
Выйдя к общине, Храбр чуть замедлил шаг. Старая изба Отрады стояла поодаль ото всех, на опушке возле леса. Громовым ударом он сотряс хлипкий, ветхий забор, который никто так и не перестроил.
— Радко! Открывай! Открывай немедля!
Не утерпев дольше ждать, Храбр снес с петель калитку, державшуюся на одном добром слове, и принялся стучать пудовым кулаком уже в дверь. Вскоре из сеней на крыльцо выскочил встрепанный, заспанный мужчина, едва поспевший нацепить портки. Позади него слышались приглушенные, испуганные возгласы женщины.
— Где отец твой? Где Избор? — рявкнул Храбр, пока Радко остервенело хлопал глазами да смотрел на него так, словно мертвого перед собой видел.
По правде, так и было. Выглядел кузнец так, что на погребальный костер краше клали. Пот градом катился по его вискам и спине, промочив рубаху насквозь. Мужчина дышал тяжело, с хрипотцой и неприятными свистами.
— Батя? — дрогнувшим голосом переспросил Радко. — Так в избе у себя! Ты пошто по ночам народ пугаешь, полоумный?! — справившись с первым испугом, он выпятил вперед грудь и насел на кузнеца, но тот уже тяжело похромал с крыльца прочь.
Все, что чаял, он услышал.
Несложно было угадать, в какую избу Храбр пойдет следом. Верея, поглядев на него, махнула рукой и поспешила в другую сторону. Надобно разбудить Белояра. Коли он не сдюжит, то никто на кузнеца управу не сыщет.
Храбр спешил, как мог. Клял неповоротливое, тяжелое тело, к которому еще не вернулась ни былая сила, ни выносливость. Себя за дурость тоже клял, но уже поменьше. Что теперь говорить... Надобно исправить все, что натворил!
Яркие звезды и полная луна на небосклоне освещали ему путь, и он мыслил, что это – добрая примета. Может, и Отраде будет не так боязно, коли не в полной темноте она окажется, а увидит над собой яркие светила...
У Избора его словно поджидали. Не спала ни жена Купава, ни младшенький сынок Любим, при виде которого у Храбра на широком подбородке заходили желваки. Припомнил, как щенок Отраду обидел... Добро, не до него нынче было.
— Где Избор?! — рявкнул он, оглядывая одетых домочадцев.
Ночь на дворе глубокая, а те и не ложились словно... У бабы, Купавы, глаза на мокром месте, а на щеке – синяк. Щенок Любим тоже голову повесил, даже льняные кудри поблекли. Глядел на кузнеца словно побитая собака.
Сердце подсказало Храбру: верно он все угадал. Верно.
— Где?! — вместе с криком вывалился из ослабевшей хватки на дощатый пол и тяжелый молот.
В ночной тишине грохот прозвучал раскатистым, мощным громом. Любим вздрогнул, втянул кудрявую голову в плечи и, переглянувшись с матерью, робко заговорил.
— Батя... он обезумел словно... ушел на ночь глядя. Куда – не ведаем. Не сказал ничего, лишь про камушки все бормотал да бормотал.
— Я остановить кинулась – ударил, — добавила Купава, загородив собой сына: уже больно недобро косился на того Храбр.
— Про Отраду говорил что-нибудь? Ну?! — вновь пророкотал, когда увидел, как забегали испуганно у обоих глаза.
— Сказывал... — Купава заговорила первой. — Вызнать он у нее что-то вознамерился...
Дослушивать Храбр не стал. Подавив стон, склонился за молотом, поднял левой рукой и медленно, без былой прыти вышел из избы.
— Брат! — зычный голос Белояра разнесся по округе, и кузнец повернул голову.
Наспех одетый, поднятый с лавки Вереей, мужчина торопливо шагал к нему. Он совсем запыхался, пока бежал. Все боялся не поспеть.
— Брат, что приключилось? Знахарка сказала, с Отрадой что?.. — он оборвал себя на полуслове, заглянув Храбру в глаза. И тотчас отшатнулся прочь, прокляв себя за секундную слабость.
Таких пустых, черных глаз Белояр не видал у него с той зимы, когда убили его отца и родню...
