Убежденность Дианы Гурьевны была похвальна. Учительская, позитивная, располагающая к общению тренированная улыбка являла её хороший характер и хорошее здоровье. А если взглянуть на Раису Федоровну – печальное грустное лицо, всегда затемненное какой-то дымкой, – свидетельствовало о человеке в настроениях неустойчивом, с проблематичным здоровьем. Та узкая профессия, на которой она держалась, заключалась как раз в отсутствии психологической нагрузки социального общения с людьми. Приходя на работу, она брала свои карандаши и бумаги и уходила на трассу фиксировать сделанное бригадой. Бригада тянула телефонные кабели по городу, а она ее работу документировала и сдавала в архив, для того, чтобы телефонный узел по бумагам, сделанным ею, планируя что-то, мог судить о своих возможностях в районе. И такая работа, Раиса Федоровна это чувствовала, – почти всё, на что она психологически была способна.
Обречь себя на маленького ребенка, на связь с ним в условиях тотального одиночества, которое ей выпало в жизни? Она не чувствовала в себе столько сил, чтобы тянуть ребенка одной и постоянно психологически контактировать с ним. А ведь надо еще будет воспитывать. А ведь надо еще будет удерживать переходный возраст с его обвалами, войной с родителями, с демаршами в шестнадцать лет – «я сам буду жить своей головой», как сейчас это происходит у Дианы Гурьевны с её сыном. Нет, она этого не выдержит. А если ребенок будет спрашивать, почему она обделила его отцом? Это и вообще мрак. Такого судилища от собственного ребенка она не хотела: моему здоровью это запредельно, тогда я сама развалюсь и попаду в ПНД, а я этого не хочу.
В этом вопросе я был на стороне Раисы Федоровны и против Дианы Гурьевны.
Раиса Федоровна жаловалась на одиночество, на крупное предательство подруги, на неожиданный возврат соседки в квартиру, где та была прописана, но не жила лет десять потому, что имела где-то в области деревенский дом. Единственная родственница – племянница соседки, раз старушка была еще бодра, сделала обоюдоприятный подарок: она содержала старушку у себя в квартире с тем, чтобы та подписала ей деревенский дом. И вдруг неожиданно для всех у старушки поехала голова. Конечно, племянница обращалась к врачам и те выписывали ей какие-то таблетки, что, конечно, задержало процесс дальнейшего исчезновения разума, но всё-таки этот момент наступил. И племянница не пошла на радикальные меры, не отправила её в дом престарелых, как ей советовали врачи, не отправила потому, что высоко и милостиво хотела додержать её до последней черты.
И никто бы её не упрекнул, если бы она пометила ее в дом престарелых, но она сама не могла так закончить со старушкой. Она посчитала, что пока нужно вернуть её в семиметровку и задружиться с Раисой Федоровной для того, чтобы та присматривала за ней из другой комнаты, а племянница навещала бы её по выходным, привозила бы продукты. Она даже смогла договориться с Раисой Федоровной вместе мыть и купать старушку один раз в неделю.
Раиса Федоровна согласилась на это предложение племянницы благодарно, потому что и сама получила вольную на целых десять лет на проживание в этой квартире. В эти годы она жила душа в душу со своей подругой по работе. И ей невыносимо было думать теперь в одиночестве, как подло предала её подруга. Пусть будет хоть какая-то живая душа, если уж судьбой ей не назначен ребенок, отвернулась подруга, а сверх того именно в это же время пришла совершенно нереальная, ни для социума, ни для нее самой ничем не обоснованная, упоительная любовь к раздолбаю-сантехнику из домоуправления.
Всё это сгрудилось в её душе, и она, чувствуя безвыходность своего положения, спрашивала Диану Гурьевну, как учителя по профессии и опытного педагога, правильно ли она мыслит? Нужна ли ей собака в ее положении? Она была безмерно счастлива, что судьба свела её с таким необыкновенным человеком, как Диана Гурьевна, и спрашивала её совета как опытного собачника.
– Да, Раюнь, – сказала Диана Гурьевна, – в твоем положении собака – первое дело. И я помогу тебе в её воспитании и обрисовке всех требований, которые предъявляются новичку.
Вообще-то я думал, что Диана Гурьевна в квартире или здесь, на собачьей площадке, одна. Но я никак не предполагал, что у них столь бурная беседа. Я даже забыл, что именно хотел обсудить с Дианой Гурьевной по нашей традиции обсуждать вечером какие-нибудь литературные темы. Я ждал паузы, чтоб хоть что-то сказать, а паузы всё не было и не было. И вдруг у Раисы Федоровны сверкнуло в разговоре название деревни – «Раздоры». В том смысле, что там её родовой дом.
Диана Гурьевна закурила, мельком посмотрела, где её Катя, которой она никогда, как благовоспитанной девочке, не делала никаких замечаний, и пошла дальше, не реагируя на мой восторженный вопрос, обращенный к Раисе Федоровне: «Вы родились в Раздорах?»