Мы тут все приезжие: мой папа из деревни у Шевардинского редута чуть ли не в Смоленской области, мама – из посёлка оренбургских казаков под Ташкентом, Диана Гурьевна – совершенно обрусевшая якутка с Тунгуски, да и не жила она там никогда, это отец её жил там в молодости, значит она – московская якутка. А тут, в пятнадцати километрах от микрорайона, у человека родовая изба. И в паузу, вместо того, чтобы сказать что-то Диане Гурьевне, я говорю Раисе Федоровне: «Вы собираетесь в выходные в свою деревню? А возьмите меня с собой! Мне интересно было бы посмотреть!»
Раиса Федоровна переводит взгляд на Диану Гурьевну, мол, не будет ли каких-либо комментариев? Но та – как в рот воды набрала. Тогда она уже от себя лично, в свете выученного назубок в московском КБ поведения отвечала: «Да-да, конечно, звоните мне, мы сговоримся. Это дело посильное. Поедем».
Не знаю почему, но Диана Гурьевна опять не прореагировала, а в воскресенье вечером, после моего возвращения, разразилась руганью:
– Ох, и подлый же ты, Акимка, ненавижу тебя. А её презираю. Как вы могли одни, тайком, ничего не сказав, уехать без меня?
– Вас предупреждали.
– Я не слышала. Если бы вы позвонили и сказали, что едете – я бы обязательно поехала.
Во как мне повезло! После вечерней школы я оказался в одном доме со своей учительницей. Она заработала квартиру от завода, поскольку учила его рабочих, а наш старый жактовский дом сломали, и мы с матерью – десятипроцентники – вселились в тот же заводской дом.
Раиса Федоровна жила в пятиэтажке напротив, ей дали от Московского телефонного узла комнату в двухкомнатной квартире. И эти два адреса стали моим Новым Отрадным в интеллектуальных попытках поступить в университет.
В назначенный день, скатившись на лифте с девятого этажа нашего общего дома, я забежал за Раисой Федоровной и Чебурашкой, и мы потопали по нашей Парковой улице до конца, то есть до пересечения с Красногорским шоссе. Перешли его тропочкой по дубраве у Подушкинского шоссе. Оба шоссе начинались не вдалеке от правительственного поворота с Можайской трассы и лучами расходились в разные стороны. Раиса Федоровна взяла на руки Чебурашку, чтобы не нервировать шофера, мы вошли в автобус и поехали строго на север, обгоняя в скорости направляющуюся туда же своими путями по лесу нашу знаменитую речку Самынку, о которой в первом классе нам говорил географ.
Проскочив Подушкино, а потом и замок с санаторным посёлком Барвиха, мы подъехали к одноименной железнодорожной станции, развернулись на конечной и вышли из автобуса, значительно опередив движение Самынки, которая примерно в том же месте впадала в Москву-реку.
До этого места мы дошли с географом во втором классе посмотреть ледоход, но неудачно. Приехали, а лед стоит, не идет никуда. Двести метров вспять – могила неизвестного летчика. К нему мы тоже ходили во втором классе, что произвело на нас, мальчишек, сильнейшее впечатление. Пусть неудавшийся ледоход, зато здесь был прибит к столбу настоящий винт от самолета и сам летчик стоял в полный рост в унтах и меховом комбинезоне с волевым сосредоточенным лицом и с официальным планшетом на боку. Географ рассказывал, как он бился в неравном бою с немецкими самолетами, не пропуская их бомбить Москву.
Пока Чебураша, недавно взятая умная дворняга, отбегал по нужде, Раиса Федоровна заметила мне на мои детские воспоминания: «Куда летел летчик – никто не знает, потому что он летел по линии фронта, не нападая и не защищая никого, а видимо, с каким-то другим отдельным заданием, и скорее всего сшибли его наши зенитчики, которые действительно стояли на подступах к Москве и не давали бомбить город. Какое было его задание – неясно».
Шоссе «Подушка» вливалось здесь в «Успенку», идущую по правому берегу Москвы-реки. Раиса Федоровна опять взяла на руки Чебурашку, чтобы не нервировать сидящего в стаканчике правительственного милиционера, и опустила только на тротуарчике сбоку. Дальше мы пошли вдоль Успенки.
В преддверии университета мне очень хотелось найти тот участок в дачном посёлке Барвиха, где Алексей Толстой писал своего Петра, и читать там его текст. Ах, как здорово у него написано о первой поездке Петра в Европу. О встречах с европейскими монархами, о нравах. Молодо, задорно.
Ай-яй-яй, торопыга! Тебе придется остановиться на своем тексте, а не вдохновляться чужим.
Это был самый северный край моего детства. Дальше я никуда не ходил. И надо же – как раз здесь было начало детства Раисы Федоровны. Стык-в-стык. Меня это поразило. За этим виделся какой-то большой смысл.
– Вся земля у нас была раскопана и засажена картошкой, – сказала Раиса Федоровна, указывая на маленький клочок земли рядом с изгородкой. – В войну и позже везде была такая бедность, что ничего не оставляли. А это бывший наш объединенный сельсовет, на несколько деревень, – показала она на поместительный, аж в пять окон, деревянный дом, теперь довольно ветхий. Да и то сказать – машины снуют, всё на дороге. За ним уже выстроили небольшой дачный домик, а этот и ломать жаль, и жить непригодно. Стоит себе вроде муляжа.