Ну, и всё в том же духе, немного завуалированно, как бы шуткой. Ведь если по-серьезному – Рая возмутится, а тут как бы деревенский разговор к чаю. Всё и сошло вприкусочку.
А так как я не первый год собираю культурные артефакты, привык уже: как ни подходи к людям – никогда не угадаешь. Вот у жены моей – большое трактовое село, невероятной красоты наличники на домах. Я специально выучился рисовать наличники. Там мотив интересный был – лилии. И так плавно одна в другую переходят.
Стою на дороге в трех метрах от изгороди. Рисую. Выходит хозяйка: «Чего ты стоишь?»
Я говорю: «Рисую наличники».
Не верит. Стою, упрямо рисую, понимаю, что по её логике – я должен был зайти в дом, постучаться, объяснить, что я хочу рисовать наличники. И была бы немая сцена взаимонепонимания: «Ты всё врешь, ты не за этим пришел, ты спалишь мой дом!»
Другого в деревне я не слышал. Поэтому я стою на дороге, ни с кем не разговариваю и талдычу: «Я рисую ваш наличник». И люди уходят в дом и из-за занавески наблюдают, когда я закончу и куда пойду.
И здесь я молча пью чай, не обинуясь к Раисе Федоровне ни с жалобами, ни с беседой. А потом мы уходим. Это единственный момент, когда мы порознь. Но как только мы выходим, меня сразу обуревает радость. Как хорошо, что мы всё преодолели! Слева прямо на нас глядит восхитительный дровяной сарайчик, который я в этих местах не видел. Вот это да! По габаритам он напоминает обычный городской платяной двустворчатый шкаф. Может, чуть-чуть поглубже, чтобы вошло две поленницы (в платяном – полторы), из досок, и немного повыше. Понятно, стоит на ножках – на случай половодья. Две дощатые некрашеные дверцы с восхитительным рисунком пропиливанием. Краска-то быстро слезет, а тут вентиляция воздуха – дровам сохнуть надо.
Дальше через сад, к самому заднику – всё так, как я сказал: посреди изгородки – задняя калитка. Стало понятно, почему деревня стоит к трассе перпендикулярно, а не вдоль нее. Оказывается потому, что там течет речка. Она такая же маленькая, как наша Самынка, но покороче раза в три. Словом, речками их называют только местные, а в картах они значатся притоками Москвы-реки. Речка небольшая, из нее берут воду для полива огородов. Она течет из Ромашковского пруда, большого, как озеро.
– Воду для питья мы из нее не берем, потому что ниже пруда стоит районная больница и в речку сползают всякие бяки, – сказала Раиса Федоровна.
– А когда мама умерла, – вернулась Раиса Федоровна к комментариям по чаепитию, – сестра предложила мне старый дом сломать, а новый поставить пополам. Конечно, ей хорошо было рассуждать за таким-то муженьком. Тихий, работящий да профессия – шофер. Всё сам привезет, всё сам построит. А мне одной? Тогда я уже на узел перешла работать, мне дали комнату в пятиэтажке напротив вас. И я рада была не знаю как, что наконец-то свое отдельное жилье получила, ни от кого не зависящее и прежде всего от деревни. В МИИТЭПе, где я сначала работала – подавай-не подавай заявление – не строят. Получишь к пенсии, никак не раньше. А тут дали через два года, да у меня как раз подруга в Узле образовалась. А тут еще соседку Ольгу Ивановну взяла к себе племянница. Никакого полдома в деревне я не хотела – это же опять выстраивать какие-то отношения с сестрой, в каком-то смысле опять возвращаться в зависимое детство. А я этого не хотела. Хотела жить на своей жилплощади и своей дружбой. Я была уверена, что дружба меня не подведет. А об Ольге Ивановне я думала не больше, чем её племянница. Успокоится старушка – да и всё. Однако прошло не так уж много лет, как дружба меня подвела. И Ольга Ивановна вернулась от племянницы. Там еще кой-какие вопросы с мужчинами совпали, и я поняла, что мне срочно нужен какой-то выход. А куда? Санатории я не люблю. На море – не тот возраст, на дачу – не о чем говорить – денег нет. Пришлось позвонить сестре и поклониться.