– Нельзя ли, говорю, какую пристроечку мне сделать к вашему дому? Я на дом не претендую и на участке мне ничего не надо. Раза три-четыре в месяц приеду, вам не помешаю. Ну, нехотя, согласились. А муж даже взялся помочь эту самую пристроечку наладить в свой отпуск. Милостивый поступок. А так как я не злоупотребляла своими поездками в деревню, то они перестали подозревать меня в каком-то тайном умысле и даже стали помогать доезжать туда на их машине. Они на Рабочем посёлке живут. Через Ромашково или через Одинцово – примерно одно и то же. Так я и вернулась в свою деревню. Эта роща – бывшая усадьба Поповка и её парк. В революцию её растащили и подожгли. Хозяева убежали. И всё это за 70 лет одичало и стало выглядеть некоей рощей. Хотя и сейчас можно найти когда-то посаженные кусты крыжовника. Он тоже одичал, но ягоды всё еще съедобны. В детстве нас посылали летом ягоды собирать. Пока бидон не наберешь – не приходи домой. Голод, нигде ничего нет. А с этого крыжовника делали варенье на всю зиму. Возможно, купаться тут было хорошо. И от города не так далеко. Но теперь поставили рублевский коллектор для города – вода поднялась и затопила все пляжи. И купаться не разрешено – санитарная зона. Мутить воду нельзя перед коллектором. Милиционеры на моторных лодках ездят и в громкоговоритель кричат об этом.
– Да, в деревне без купания летом – как-то странно даже.
– Да ничего, взрослым не нужно, в душе обольются. А дети на велосипедах на Ромашковский пруд ездят.
– Да, парки, усадьбы пропали, а подъездная аллея, – вновь продолжила она свою мини-экскурсию, – сохранилась, хотя и одряхлела. Её в фильме «Анна на шее» снимали. Наша достопримечательность. Сама я теперь люблю приехать сюда и загадать: какой будет год для меня? Если увижу цветную бабочку – то год будет хороший. А если белую – то плохой.
На этом мы развернулись и инстинктивно пошли задами деревни до железнодорожного вокзала, невольно перекидывая взгляды на ту сторону железной дороги, где город, не знаю – арендовал или завладел? – несколькими крупными лесными массивами под зоны отдыха западных районов Москвы. А что? Железная дорога не перегружена. Очень удобно. И как это по-советски! Человек не связан ни с недвижимостью, ни с далекими переездами в санаторий или на Черное море, а просто, если он здоров и хочет поддерживать здоровье, то выезжает на выходные на целый день один или с семьей в группы по интересам. Чаще всего это волейбол или обед на костре.
Приезжали целыми проектными институтами, учебными заведениями, школами. У всех были свои места, облюбованные десятилетиями. И казалось, не могло такого быть, чтобы Раиса Федоровна не заходила туда и не попытала там своего городского счастья, само приехавшего в деревню.
Но чувствовалось, что сил прогуляться по этим местам или хотя бы обсудить такие темы – у нас уже нет. Во всяком случае, на этот день. Да и Чебурашка устал с непривычки. И мы вернулись домой.
Правда, Раиса Федоровна успела рассказать про довоенный еще вокзальчик «Раздоры», в котором для дачников устраивались фото – и художественные выставки. Теперь-то там никакого вокзальчика не было. Так, небольшая кирпичная касса. И я успел сказать ей, что, видимо, это еще традиция ХIХ века, когда в Царском Селе на вокзале в ожидании паровоза устраивались музыкальные концерты для высшего общества.
Дома у Раисы Федоровны мы поставили чай. А тут звонок от Дианы Гурьевны:
– Как вы могли? Нет, как вы могли, ничего не сказав?
Раиса Федоровна:
– Мы говорили, что мы поедем.
– Нет, как вы могли? Если б я знала!
Я встал, не дожидаясь чая, и пошел к Диане Гурьевне узнать, что там.
Диана Гурьевна лежала в кровати с оскорбленным видом.
– Ладно, – сказала она, – я тебя прощаю, а её – никогда в жизни.
Я вернулся к Раисе Федоровне, и мы начали пить чай. Вдруг звонок в дверь. Раиса Федоровна пошла открывать. Вбегает в куртке Диана Гурьевна и начинает опять свое: «Как вы могли!».
В конце она строго, по-учительски сказала Раисе Федоровне, чтоб больше этого не было, постояла немного и ушла.
Мы попили чай с Раисой Федоровной, и она пошла извиняться и пить чай к Диане Гурьевне. А я пошел домой.
Дома я еще раз, немного нервически, поел и лег спать, жалея, что я не спросил ее ни о дедушке, ни о бабушке, ни что об их роде было слышно и запомнилось. Я даже не спросил, тетка-то ваша – с какой стороны? Со стороны отца или со стороны матери? Но что-то говорило мне, что, скорее всего, тетка – со стороны отца, раз он, отец, любил старшую дочь, и она помнила, как он в холодной талой воде весной 1941 года пускал бумажные кораблики перед окном, чтобы развлечь их, детей, чтобы они не выходили на холодную улицу.
А потом он ушел на фронт и даже прислал письмо, что всё нормально, идем бить врага. На фото – он с жителями прифронтового села, лошадь, телега, поклажа. Все очень благодушны, думают, что это, скорее всего, – недоразумение, а не какая-то война. А потом пришла похоронка.