Она некоторое время, принимая его ухаживания, выучилась думать, как придут и будут выдирать волосы. А потом и это ей надоело. Она сделала решительный шаг и рассталась с ним. Вернулась к себе на телефонный узел и, чтобы прекратить жуткий раздрай со своей подругой, с которой начальник их рассорил, не стала тягаться, кто больше виноват, а попросилась к одному мужичку.
Этот мужичок был единственный человек в Узле, который мог сказать начальству – «Вот этого – ко мне!» И того человека переводили. Потому что их распря с подругой, устроенная начальником, перешла в очень взрывоопасную зону.
Он был начальником над новой территорией телефонной станции. Тогда это было Строгино. То есть они клали кабель по всему району, и им нужен записатор – что сделано. Эту бумагу сдают в архив, чтобы когда заселят район и жители будут нуждаться в телефонах, знать, с какого кабеля надо тянуть, какие их возможности. Это очень ответственная работа и ставка только одна. Он долго подбирал такого человека и взял ее за большой опыт. А характер ее был ему безразличен. Он перемалывал всех.
Такой тихий человек, как Раиса Федоровна, ему очень подходил. Пьянство было поголовным. А тут в единственном числе человек делает уникальную работу и не пьет. А уж когда на Новый год она позволила себе какие-то вольности – в стенгазете нарисовать их тройкой – два инженера и начальник, то он сорвал газету и выбросил. Не по делу выступаешь, не по делу меня с каким-то инженером сравниваешь. Знай свое место.
Трудно сказать, догадывалась она или нет о последней своей привязанности. Но это дорого ей стоило. Привязанность до подобострастия была к Диане Гурьевне. А Диана Гурьевна с ней рассорилась, потому что она увела меня.
Раиса Федоровна перешла на роль бабушки для чужих внуков. Она взяла уже внуков своих знакомых. Но ей не разрешили самоуправствовать с ними.
А потом у нее нашли нехорошее в груди, и она уволилась. Изнурительная кончина. За что ни возьмись – всё не так. Она начала искать доктора, который вылечит ее. И доктор нашелся, и хороший. И деньги хорошие.
Она успела, правда, все свои вещи раздать по своему указанию. Швейную машинку подарила племяннице. Нам достались лыжи. А потом благотворительность Иеговы скрасила ее жизнь. Женщина ходила, давала ей еду в кровать, поила чаем.
Всегда говорили, что Иеговы забирают квартиры. А так ли это? Мы не знаем. У всех свои дела, и никто, кроме Иеговы, не помогал ей. А Иегова помогала до конца. Раиса Федоровна даже успела передать мне через нее «привет» и сказала, что она видела меня во сне.
Я тоже передал ей привет, но мысленно. А что можно сказать в таком положении? Жизнь кончилась.
Младшая сестра приехала со своим мужем на микроавтобусе, выдвинула из багажника выпивку и закусь. Если кто подойдет из соседей – выпить за упокой души. Вынесли гроб, люди, что пришли, простились, внесли в автобус, пригласили всех, кто хочет присутствовать на похоронах и поминках, сесть в автобус. Но таких не оказалось. Закрыли и уехали.
Потом у меня было желание найти ее могилу в Ромашково спустя два-три года, но когда мы поехали навещать тещу от первого брака в кардиологический центр, то я увидел, что найти могилу невозможно. Это теперь районное кладбище, а не сельское. Неделю будешь ходить и не найдешь.
Я пришел к ней случайно. А она случайно сказала о деревне. Меня удивило, что в литературе это что-то далекое, а в ее словах – близкое. Вот на автобусе доехать. Я был в простое, у меня не было темы, а тут я узнал деревенскую женщину и какое-то время мы дружили.
Утром на кухне сидит дядя Дима в пижаме и трусах. Накурил и тем выгнал меня на улицу, выгнал возможность мужского разговора.
Принудительно выбежав на холодный, еще ночной воздух – с листьев винограда стекали холодные капли, солнце еще только-только собиралось согреть их своим присутствием – я попал в готовую женскую тему. Мать с тетей Таней разделывала на садовом столе курицу.
– Ну как? Можно мне с тетей Таней о дедушке поговорить? – обратился я к матери.
– Не получится, – сказала мать, – мы сейчас на кладбище к Павлушке уходим.
Понятно, первый день был – «мой дом – полная чаша», торжество материнства. Сегодня – скорбный долг.
Когда же книжку писать? Такие причины и не обжалуешь, все неудовольствия будут кощунственны. Придется идти и вспомнить тоже. Значит, курица у них – поминальная.
К отцу я не хожу в Москве на Ваганьковское кладбище, на Беговой. Помню и хочу его воплотить в тексте живым, а поминально ходить к нему не могу.
После завтрака надо переступить через вежливость, сдернуть матрас на пол с их софы и перелечь на пол, по-туристки – от пружин спина болит. Будет неплохо, если выдержишь неудовольствие хозяйки.
Дядя Дима молча достал свой выходной костюм, надел его, скрепя сердце, надел плащ и шляпу и вышел со мной за калитку подождать женщин.
– Собачка наша – черненькая с беленьким, под заднее колесо попала. Всегда выбегала, когда мусорщик приезжал. Мы выбежали, кричим, а мусорщик: – Ну что? Давай, бросай в машину! Я ее на свалку отвезу! Капут ей.