А нам через десять дней в отпуск – мы её молоком отпаивали. С год она жила. Правда, отрыгивала часто, наверно, кишочки переехало ей, – договаривала тетя Таня матери, подходя к нам.
Все пошли на автобус. Книжку опять забросил на вечер – мысленно.
Сначала автобус привычно ехал по живому зеленому городу людей и их трудам – домам и зелени. Потом по пустой, выжженной солнцем земле, где не было ничего – ни домов, ни деревьев. Человек ничего не делал здесь, кроме высоковольтки, монотонно и безропотно тянущей свои троссы на мачтах. И вдруг подъехали к городу мертвых, где меру своей скорби люди пытаются мерить социально, по материальным и посадочным затратам.
– Вот тут у нас аллея славы. Только недавно разрешили имена на памятниках ставить и выделили специальное место. А раньше нельзя было – хорони безымянно. А теперь памятники афганцам военкомат ставит.
Прошли к Павлушке. Единственной, материнской, тети Таниной дорожкой. Пронзительно глядел на нас с фотографии семилетний ребенок.
Все стали обмахивать листья от пыли, носить воду, раскладывать еду и выпивать. То есть удостоверять себя живыми перед лицом мертвых, ощущая самое большое противопоставление в жизни, достигаемое маленькими мелкими действиями, как всегда в подобных случаях делается – по рюмочке и по второй у могилки.
– Я его Павликом в честь своего старшего брата назвала. И дед его очень любил. Я к отцу в Луначарское теперь редко езжу, раньше чаще. Теперь как к Павлушке приду – так здесь же отца и Максимовну помяну. А туда ехать далеко, много не наездишься, – как бы оправдываясь, сказала тетя Таня.
– Вот сирень от деда привезла, прикапывала. Не взялась. Дима-то цветы не любит, жасмин выкорчевал и яблони порезал в ого роде. Вот тужу, что место себе не отгородила. Тогда места много было, сын крайним был, дальше поле, сколько хошь городи. А теперь вон уж сколько нахоронили. А многие догадались и так сделали. Я бы хотела с ним по смерти лежать.
Все опять помолчали. Ей никто не пенял за усечение обряда. Дядя Дима лишь молча сопел.
– А теперь придется в другом месте мне одной лежать.
Мы с дядей Димой отошли. Женщины должны выплакаться.
– С ним хотела, когда умру, лечь, – слышалось издали.
Молодые ясени подросткового, как и Павлушка в день смерти, возраста, хорошо принявшиеся, тихо ответствовали ей легким трепетом листвы. Русская фотка и дата смерти – не для слабонервных. Какая-то неправильность, тщание остановить всё, какой-то надрыв.
Может, узбеки были более щадящи к живым, когда насыпали холмик и ставили бунчук рода. Память о человеке потихоньку сходила «на нет», так же, как потихоньку выветривался холмик. И ничего внутри человека и вне его не останавливалось. Стихия стирает, делает общими мгновенья. И никаких оград, никакой вечной памяти в беспрестанно меняющемся мире.
А у нас – вечный укор. К чему? Только сердце матери надрывать. Мать заслужила успокоение, а не вечный раздрай. Узбеки это понимают, а мы – нет.
С кладбища, увидев, что оно недалеко от дома – уперся, не захотел ехать на автобусе. Пойдем пешком, хоть в себя придем.
Дядя Дима посчитал свою миссию выполненной и пошел на автобус. А тетя Таня уважила гостей и пошла с нами пешком. В который раз воспользовалась отсутствием дяди Димы и вытащила следующую женскую тему. Тут же, двух шагов не прошли. Что моя книга? Мираж! Не удалось про свое спросить.
– Дима был дома, когда Павлушка погиб, но не почувствовал, что с ребенком что-то случилось, не вышел. Не верю, что если бы я была дома, то не почувствовала бы, и не вышла бы, не остановила бы. Я знаю, будь я дома, этого бы не случилось.
– А что же там случилось-то с Павлушкой? Ты писала что-то, но я так толком и не поняла, – спросила мать.
Наступила непростая для матери минута рассказать всё, как было. У нас отец тоже трагически погиб, но разве такое в один присест расскажешь? Я бы не взялся.
Она долго шла молча, тяжело косолапя.
Видишь ли, – по– девичьи, как бы силясь взлететь, взглянула она на солнце. – С друзьями-одноклассниками повадился он за машины грузовые сзади цепляться. Еще с зимы, когда талый снег лежал. Рукой за борт держатся и на ботинках едут по снегу. Далеко можно проехать. Мне потом один из этих ребят говорил, я спрашивала. Снег скользит хорошо и упасть не больно с разгону, когда машина уже набрала скорость и ты отпускаешь руку. Один попробовал – научил другого. Другому понравилось – рассказал третьему. Знаешь, как между мальчишками-подростками бывает? Объяснили, как можно, не уклоняясь от маршрута из школы домой, погеройствовать. Это им только дай. Ну и до поры до времени им это сходило, может потому, что их много бывает у школы и шофер, видя такое, гонял их. А может, они только начинали, опыта не было. Схватился – и тут же отпустил. А тут не знаю, что. Почему-то он один вдруг вышел. Я, грешным делом, на дядю Диму думаю. Я его потом всё спрашивала: «Ну что у вас? Стычка или скандал что ли был, почему он один из дома ушел? Заесть что-то обидное хотел?»
– Нет, говорит, ничего не было.