А я не верю. А он не сознается. Я материнским сердцем чувствую это. Он же ему отчим. Я его трижды спрашивала. Может быть, возбужденный из школы пришел или ты ему резкое что-то сказал? – Нет, говорит. Сказал только – «Уроки я сделал, дядь Дим, пойду, погуляю» – и всё.
А я не верю.
– Да не растравляй ты себя, Таня. Дальше-то что было?
– Пошел он на улицу, а там соседи мебель привезли. Разгружали. Не знаю, следил что ли он, когда они закончат, и прицепился. Мне шофер потом говорил: прицепился так, что он и не заметил. Если бы Павлушка за угол схватился, то шофер бы обязательно увидел, но они специально цеплялись за середину заднего борта, чтобы обмануть. Единственная в этом случае возможность – отпустить руки и выскользнуть под машину между колес. А у него, видимо, со страху руки оцепенели. Ну и машина поехала назад до стены вплотную, чтоб развернуться можно было. Улица-то узкая. Я иду с работы, а навстречу мне на мосту через арык наша заводская медсестра: «С сыном твоим плохо».
– Что? Умер? – выкрикнула я ей в упор.
Она ничего не ответила на это. Сказала: «Пойдем домой, я тебя провожу».
Она села где-то после Волги. Сказала, что из Сызрани и потом еще раза три-четыре повторила, чтобы все запомнили это название: из Сызрани. Скромно полезла на вторую полку и там затихла.
Одинокая, пожилая женщина. Она любила время войны, когда шла ее молодость, когда она была плотно, по-военному пригнана в коллективе своей войсковой части, и у всех была несокрушимая идея и личная мечта дойти до Берлина. Ну да, уставали, тяжело было, хотелось, чтобы хоть какой-то насморк пристал, чтоб отдохнуть немножко. Ничего подобного. За все четыре года гонки не пристало ничего. А после победы, когда по времени самое-самое партнерство должно было начаться, самые-самые личные чувства и взлёт, тут, как и многим после войны, достался ей надорванный, все силы отдавший войне мужчина. Те, что остались – вином залиты. Да и нельзя с такого человека, которого четыре года вели наркомовских сто грамм перед атакой, требовать трезвости.
Пришлось ей отдать все силы, сколько хватит, на его поддержание. Какая уж там любовь! Только на зачатие ребенка. Муж почти тут же и умер. Два-три года и пожил всего. Потом она воспитывала сына одна и всё надеялась, что ей согласно очереди, как ветеранке, дадут отдельную квартиру, и она воспитает сына так, что доберет в своем небольшом материнском счастье, не случившемся в партнерстве.
Квартиру, не сразу конечно, какую-никакую, а всё-таки дали. А вот с сыном всё пошло под откос. Она надеялась, что сын не будет похож на мужа, который ничего не дал, а только обрюхатил, а будет в её родню. А вышло наоборот. Не успел толком вырасти – стал нещадно пить.
«Во передалось-то как, а!» – обмирала она по ночам. И что только она ни делала. И к кому только она ни обращалась. Ничего не помогло. Как взялся пить, так и продолжал. Так что так надоел, так надоел, что по окончании школы, когда он уже стал законченным алкоголиком, она разменялась и уехала в другой конец города.
Ох, тяжела же она, материнская жизнь. Но видеть каждый день мурло вместо лица и слушать пьяный дебош – «А я тебя ножичком сейчас за это, а? Ишь ты, мать, на бутылку занять не можешь!» – уже сил не хватало.
Новую квартиру с помощью сердобольных соседей сын быстро вычислил и, придя туда, начал звонить, стучать в дверь, браниться, бросать записки под коврик, встречать мать у парадного и вообще ломиться в квартиру.
«Я, мать вашу, вам всем покажу!» – грозился он пробить свою долю и свою комнату с подселением. А она стояла за дверью, трясясь от страха и ненависти.
Она перепробовала всё: от окончательного разговора с ним до жалоб участковому и наконец поняла, что ей надо еще раз обменять квартиру, но уже в другой город.
Так она оторвалась от сына и попала в совершено другой мир, который сильно изумил ее. Мир переписки с чужими людьми, где, как ни странно, сначала она нашла странные слова, которые окружали суть проблемы – обмен, а потом вдруг поверила в эти слова и начала жить их значением.
Ведь в письмах всё было этикетно: «Сердечный друг, пишу Вам с большой надеждой и упованием, с самыми искренними заверениями, с честными помыслами обращаюсь к Вам и т. д. и т. п.» Всё это любезное контрастировало с ее жизнью, а кроме того межгородской обмен невольно растягивался, иногда даже на встречи.