Не соглашаясь, я принялся ходить взад-вперед по длинному коридору, изумляя и сотрудников, и пациентов, сидевших вдоль стен коридора.
Когда уж я совсем намозолил глаза своим туда-сюда, повелительница сказала – идемте! Вас ждет Елена Юрьевна. И провела в следующую, третью палату, где у противоположной стены стояла женщина средних лет. Она как-то горделиво сказала мне:
– Я – сосудистый хирург.
Ну и не правда. Такие сосудистые хирурги не бывают и не могут быть – подумал я. Потому что сосудистый хирург – это последнее слово современной медицины. Его несут как приз, как победу, как невероятное волшебство. Бытовой человек не может обладать этим званием, не может его нести.
И второй прокол – она не кинулась мне объяснять, что такое эндоваскулярная медицина. А кокетству тут не место. Это попросту не умно! А мне уже дважды про эндоваскулярное вмешательство объясняли. Я видел эти горящие глаза, эти вдохновенные руки. Правда, это стоит один миллион. И я ей всё это сказал.
Она тут же парировала:
– Я составлю вам бумагу на государственную квоту.
Я понял, что у меня остался всего один аргумент, чтобы отделаться от нее:
– Тогда просто отпустите меня, пожалуйста, я ошибся адресом и не туда попал.
– Я обязана составить на вас бумагу, позвонить вашей жене, чтобы она вас забрала, а пока нужно соблюдать правила и вернуться в свою палату.
Часа через два за мной пришли и отвели на второй этаж, где мне была предоставлена в личное распоряжение целая палата с холодильником, телевизором и большим холлом. Я понял, что эта женщина хочет оставить меня за собой. Судя по большому холлу с художниками-передвижниками и фланирующими пенсионерами с уличными травмами, это было шикарное травматологическое отделение, которое именно в эту суровую зиму должно было быть переполнено, но благодаря разворотливости мэра, который в громадных количествах навез соль, здесь было уныло и малолюдно.
С полным ощущением, что меня водят за нос, я побежал искать её. Нашел в перевязочной. Она старательно перевязывала старушку.
– Я не могу таких апартаментов принять. Отпустите меня домой! Я не туда попал! Я уже договорился с людьми, что они будут мне делать операцию. Эндоваскулярную операцию.
При старушке она сказала:
– Я не могу вас отпустить одного. Я закончу перевязку и позвоню вашей жене, чтобы она получила на руки ваши медицинские документы и препроводила домой.
Я вышел из перевязочной, сел на стул в позе обиженки и сидел до тех пор, пока она не перевяжет и не составит медицинскую бумагу, пока жена не выйдет из дома, не разберется с их новым и старым входом, не дойдет от нового к старому входу в больницу. Потом врач передумала и послала вместо себя заместительницу передать бумаги лично жене. И мы, наконец, уехали.
Ура! Если не будет войны – я еду в «Текстильщики»! Войны еще нет, но есть её угроза, а стент, который плывет из Америки в Россию, застрял где-то в Украине. А он – индивидуальный, другой не подойдет.
За стеклянной ширмой в торжественной обстановке эндоваскулярный хирург поздравил всех с последним стентом, привезенным из Америки для их уникальных операций, и приступил.
Операция продолжалась три часа. А потом меня вывезли в реанимационную комнату отдыхать еще два часа. И все эти пять часов я лежал с привязанными к двум разрезам картонными кубами. Там две дырки у мочеточника. Вставать нельзя. После двух часов реанимации повезли в палату, а там начали меня медсестры гонять – не вставай. Врачи приходили – не соскакивай. И лечащий врач, и дежурный. Ругали меня – нужно лежать, так нельзя себя вести. А я чувствовал – у меня раскалывается голова, и я не могу больше лежать. Мои отношения с врачами стали напряженными. А еще надо было ехать в рентген-кабинет посмотреть изнутри, как там все уложено, срастается ли, не забыли ли чего, да не появилось ли чего лишнего. Почему-то надо было идти по лестнице, вставать. Первую лестницу смолчал. А на второй говорю – «Может, не надо? А то опять кровь потечет».
С трудом и недовольно нашли какую-то старую каталку, вкатили её в лифт и еще раз проверили. А потом три часа держали пальцами выходы артерий.
Сосудистый хирург сказал – это нормально – три часа держать. Дежурный врач держал два часа двадцать минут – больше не смог. Я тоже не мог это видеть и по обоюдному молчанию мы бросили это.
Потом прибежала упрямая жена и сказала:
– Ты не там сидишь! Почему убежал? Я должна еще со всеми переговорить.
– Могу я на первом этаже подышать воздухом с теми, кто еще ничего не знает и еще очень оптимистичен? Да, я хочу подышать и посмотреть, как они вешают пальто, надеются, стоят в очереди на прием. Я вот это хочу посмотреть. Я же не мешаю тебе оформить мои бумаги.
Когда я совсем надоел врачам своими вскакиваниями после операции, меня вышибли домой доперевязываться, и я до дури накатался на такси по Златоглавой. Тут тебе Кремль, тут тебе Замоскворечье.