Но раньше, в мятежные времена перестройки, мы тоже были служащими. И нас попросили освободить помещение. То есть продать его. Хорошо, что коллектив прошел большую революционную школу выживания. Сначала боролся с головным учреждением, а потом, оторвавшись от него, через суд – за наличные продал свое помещение и по-братски-сестрински разделил деньги поровну.
И все разошлись, кто куда смог. Не подставлять же свой лоб банди там под пулю.
И как раз тогдашнюю сумму пришлось примерить на теперешнюю операцию. Конечно, денег не хватало. Младшая дочь взяла в банке кредит. И поехали мы в СМ-клинику.
А там нам сказали:
– А пожалуйста! Платите миллион.
А мы засомневались. Так ли нас учили в школе? Учили – ты работай, а государство о тебе позаботится.
Но здоровье – дороже денег. Это еще хирург в пенсионной поликлинике сказал. Один миллион сейчас нужно на здоровье. А после нас эти деньги никому не будут нужны.
Потом в СМ-клинике сказали: мы послали вашу кардиографию в Америку. Мы своих стентов не производим. Мы пользуемся любезностью Америки, где врачи открыли другой способ борьбы – не вырезать больное место, а укрепить его.
Ну, выложили, заплатили, обрадовались, побежали домой. А наутро нам сказали – на таможне застрял ваш стент. Россия как-то воинственно настроена к Украине. Мы – врачи – ни в какую войну не верим, мы верим американцам. У нас с ними хорошие дружеские врачебные отношения. У вас сложный размер – девять сантиметров расширения. Они специально под вас сделали стентграф. Мы думаем, что через некоторое время на таможне всё разъяснится, и мы приступим к операции.
Надо же какими словами уже бросаются. Разве что молитва справится с этим фактом? А поделать ничего нельзя.
Боженька, отведи от меня эту войну, дай моему стентграфу пройти через украинскую таможню, мне так это нужно! Я так в этом нуждаюсь! И деньги-то жена нашла, и дочь добавила, и врачи готовы мне его поставить. И люди-то там его делали в этой Америке и сюда слали. Ну сделай так, чтобы он переехал через таможню.
Но у Бога людей много. Придется всё-таки подождать, пока он выслушает все мольбы. А мне три операции предстоят. Одну сделали, а вторую – ждем.
Отпустили меня для ожидания домой, а аорта давай буянить. А мы не знаем, что делать. Раздувается, толкается, как у женщины при беременности, кажется – вот-вот лопнет. Мы с перепугу скорую вызывать и с врачами разговаривать. Две скорые и две больницы прошли.
Утро московской городской больницы. Двое слева лежат, раздетые, отвернувшись к стенке, а справа, скорчившись под дерюжкой, лежит таджик Салах. Меня уводят в палату, указывают на пустую кровать – ложись.
Через некоторое время входят три дежурных врача. Обращаясь к дедку у окна спрашивают:
– Ты с чем сюда?
– Я в деревне праздновал свой день рождения с друганами, потом они ушли, потом была ночь, я с кровати свалился, а подняться не мог, чтобы телефон взять, жене позвонить. Так лежал несколько суток, потом жена догадалась и позвонила сама в скорую, мол, езжайте, человек умирает. Ну вот, приехали, а я уже никакой. Сюда привезли.
– Ну понятно, – отвечают врачи, вкатывают ему молча положенную дозу и назначают кислород в нос.
– А ты? – поворачиваются ко второму.
– Я вчера за столом сидел всей семьей и объявил наследника своего дома. А старший сын не согласился, подошел ко мне и влепил в ухо. А мне говорит: «Я же тебе помогал чинить дом и хотел услышать, что ты меня наследником назовешь. А услышал неприятное». Я упал, ну и отключился.
Этому тоже сказали – «Понятно» и тоже дали дозу из таблеток, но кислорода не назначили. Сказали – «Сейчас с нами пойдешь».
А проходя третьего – нераздетого, завернутого в кожушок Салаха – другим тоном сказали – «Вставай и на выход. К вечеру придешь и ляжешь, а сейчас обход будет».
Тот пробурчал – «Понял» и, не поднимая головы, стал собираться и медленно уходить.
Он, должно быть, тут свойский, часто ночует, и его не ругают за это. Уже давно отругано с милицией. Милиция говорит – у нас приказ: чтобы все ночью были дома, у кого травма – в больнице, а нарушителей – в милицию. А кто не имеет дома, не имеет травмы и не сделал преступление – в приказе не прописаны. Вот Салаха и не знают, куда деть. Он тут пару часиков поспит, и его опять выгоняют. Ему ничего из таблеток не дали.
И только после этого повалил народ на собственных ногах в следующую палату на диагностику. Кто с подбитым глазом, у кого руки трясутся, кто вне себя – успокоиться не может. Они за мелочёвкой медицинской пришли.
Меня оставили без внимания, и это меня возмутило. Я по-тихому оделся и решил, что сейчас выйду, объясню медсестре, что у меня всё хорошо, и пойду домой. О вздутии живота я уже забыл, потому что скорая выстрелила мне в живот, и он как-то безболезненно опал.
Однако вышла крутая, характерная, средних лет сестра-хозяйка и спросила:
– Куда это вы собрались?
– Домой, тут мне делать нечего, я кажется, не туда попал.
– Нет, пока Елена Юрьевна не придет и не посмотрит вас – никуда не уходите, – велела она.