Ездили к Большакову, мастеру перевязки. У него руки – ранозаживляющие. Как кошку гладишь. Пяток раз мы ездили к нему. То на такси, то на метро, побираясь: «Граждане, кто может, встаньте, пожалуйста». Есть же знаменитая фраза – «Подайте, кто может». Народ нового словосочетания не понимал и пугался. Вскакивал, как ошпаренный кипятком, и думал: «Что это всё значит? Может, война пришла в Москву?»
Тихонечко дырки, куда затаскивали в меня провода, поприжались, и если не брать никакие сумки, а перевалить их на упрямую жену, то можно выехать из города. И я ни дня не стал сидеть в Москве, а погнал в деревню заново обосноваться.
Это обидело упрямую жену.
– Я на тебя целый месяц потратила, а ты самовольничаешь? С такими замашками всё может разъехаться и до больницы не довезут – кровью истечешь.
А меня сердило, что ей не понятно, что старшая дочь приняла меня на лечение, а не на постой. А раз лечение окончено, то все должны вернуться к своим баранам. Я добровольно отдал свою квартиру дочери и переехал круглогодично жить в деревню. Дочь на время лечения согласилась меня поместить, но это не значит, что я теперь остаюсь в Москве. Потому что нас, стариканов – двое, мы прожили семейную жизнь, а она одна и живет тем, что помогает разведенным не упасть в этой жизни. И сама она разведенная. Терпеть временно она нас может, а на постоянной основе – будьте любезны вернуться к своему выбору. Не хочет она этих мужиков видеть, ничего о них знать не хочет, а хочет видеть и знать свою науку – как женщинам с одиночеством справляться.
На вокзале объявляли о прибытии поездов на трех языках – на русском, английском и украинском. А что вы хотите?
Когда я пришел в СМ-клинику на третью операцию, то согласился, что оперирующий врач Антон Васильевич на консультацию не придет, будет ресепшен, которая оформит все мои документы. Делала она это медленно, повторяя по нескольку раз данные предыдущей операции, а потом ворвалась в кабинет жена с возмущением – почему так долго? А потом жена выбежала из кабинета, и я рассмотрел в кабинете первую от окна картину. Быстрым почерком, эскизно, на ней была нарисована сексуальность женщины, а рядом статуарно нарисована сексуальность мужчины и фундаментально нарисован ужас мужского согласия – комок половых причиндалов, огромные очки и в ряд стоят три оберега: «нельзя», «можно, но…» и «категорически нельзя».
На следующем плакате была нарисована система кровоснабжения человека – эндовскулярные каналы, по которым работает сосудистый хирург. И стало понятно, зачем почку выделили в третью отдельную операцию. Выходят сосуды не в бок, а опять-таки в левую руку. У кисти вскрывается сосуд, гонится шнур до плеча, а потом опускается по туловищу до пояса. Получается такая же трудоемкая процедура, как и при первой операции, на которую хирург потратил полтора часа. А я думал – сбоку отколупнешь – и все. Оказывается, я думал, как простой хирург: где болит – там и режь.
Значит правильно, что мэтр не появился. Документы оформят и без него. Если распыляться на любезности – не хватит сил тащить этот кабель полтора часа. Получается, что вся его любезность – в работе, а документы – помощникам и секретарям.
После консультации мы понеслись по своим делам на Пушкинскую, на Большую Бронную, где у нас были свои большие открытия.
Во-первых, я увидел, что памятник Высоцкому задвинули. Почему? Он же не так стоял. Раньше он стоял спиной к Петровке-38. Сам внимал небесам, сам делал посыл к небесам. За ним стоял Екатерининский госпиталь, куда я ездил в 1972 году спрашивать деньги на университет у второго отчима. Отчим там лежал планово, ежегодно, как ветеран войны. Ветеранам было положено там лежать для поправки здоровья. А теперь на месте вывески «Екатерининский госпиталь» написано – «Московская городская дума». Особнячок ХVII века себе прихватила. Сидит там себе и думает. Это – я считаю – вопиющее безобразие. Дело было хорошее, пусть бы там ветераны и оставались. А глоток свободы – скульптуру Высоцкого, демонстративно сделанную в размер человеческого роста, – затолкали с бульвара в кусты. Зато во всю ширь на противоположной стороне магазина вставили бегущую строку – «СВО выгонит нациков из Украины».
На Большом Каретном напротив дома Высоцкого – магазин. Как только жена зашла в магазин, ко мне подбежал прохожий и начал риторически спрашивать:
– А почему в соседнем доме на фронтоне изображены не русские? Ведь это же русская страна?
– Они греков рисовали в начале XVIII века, а своих-то выучились рисовать на сто лет позже.
– Не разговаривай с ним, им важно агентурное собирание сведений, – сказала подошедшая жена и мы ушли.