– Да мы недавно здесь, всего месяц. Из четвертого дома, – растерялась мать.
– Да у кого ж там?
– Внизу нам дали комнату семь метров, в полуподвале.
– А… это где Володька-сапожник, пьяница, жил, что ли?
Боже! Свои жилусловия получили после таких мытарств! Какой-то Володька-сапожник, которого мы и в глаза не видели, да еще пьяница. Откуда мы? Мать приехала издалека за отцом, он из-под Можайска, почти тутошный, со мной годовалым на руках. Пилецкой, своей подружке по Спортивной, она говорила, что отец
Сами мы из заяицких казаков, из Ташкента. Если бы до революции мы захотели попасть в Москву, проблем бы не было. Приехали бы – сразу в заяицкую церковь на Софийской набережной, что против Кремля. Там приход и колония заяицких казаков. Как ни то помогли бы с постоем, с трудоустройством. Но я родился позже, в 1947-м, а мать в 1926-м. Это если бы мой дед захотел – он мог бы так сделать. Но он об этом тогда не думал. Замыслил это, правда, несколько позже, его старший брат. Но не в Москву, а в Петроград. Но это уже другая история. А так мать приехала за отцом, демобилизованным с южного (иранского) фронта, и потеряла кормильца, ей пришлось долго обивать пороги всяческих учреждений, чтобы получить семь метров в полуподвале. И то добром это не кончилось. Матери выписали штраф за хулиганство, потому что она ударила кулаком в исполкоме и сказала: «Сколько вы еще будете мучить меня?», а ответственный за жилусловия получил предынфарктное состояние.
Груша опытно взглянула на нас и, не слыша моего внутреннего монолога, всё поняла. Поняла, что все ходят грудью по улице, а мы с матерью – с пробоиной внутри. Пророчески сказала:
– Беседой утешайся, молодка.
– Да где ж её взять-то? Я тут никого не знаю, – простодушно выпалила мать.
– Мир не без добрых людей, – певуче продолжала Груша, – а вот хоть бы и я. У тебя чашка чая найдется?
– Да конечно, – вдруг заспешила мать. – Только вот незадача – воды у меня в доме нету, мы с сыночком как раз за водой идем.
– Это ничего, я тут тебя, в беседке Павловых, подожду. Ступайте, я подожду.
У флигеля Донецкой дачи тоже был свой летний столик с лавками, вдвинутыми в первую картофельную бейку. Мы пошли за водой, торопясь и недоумевая. Неужели правда, что с нами кто-то захотел дружить и стена молчания рухнула? Не то чтобы мы разучились говорить, но как трудно было войти в одиночество, так теперь трудновато из него выйти. И вдруг кто-то заговорил тобой дружелюбно. Так Груша оказалась у нас дома.
Груша родилась в 1900 году в крестьянской семье, здоровой и душой и телом. Только правая нога у нее была сильно короче другой и ослаблена. А потому Груша была вынуждена выучиться хозяйствовать по дому. А в виду зажиточности и огромности семьи её оставили в этом качестве: готовить, стирать, вытирать сопли малым и присматривать за старыми. Во взрослости нашелся ей жених – вести его хозяйство. Много старше её, зато тихий и совестливый. Городской типограф. Она родила ему дочь. Здоровую и характерную. Назвали Зина. И юность этой Зины совпала с тем пятилетием в государстве, когда победителям – пришедшим с войны солдатам – было разрешено всё по отношению к женщине. Он мог сочетаться с ней браком, но мог и в любое время уйти. И если женщина ждала ребенка, она не могла подать на алименты. Материнство оказалось не защищено. И многие так из победителей: поживут немного и уходят. С этим же столкнулась и дочь Зина. Очень уж она влюбилась в большого, красивого, широкого душой героя войны. Все девки ей завидовали. Но как только он узнал, что она беременна, как настоящий разведчик – исчез, никто не успел оглянуться. А она, не чинясь, как характерная, взяла со своего механического завода другого парня, по имени Николай, который признавался ей в любви не раз. И всё было хорошо. То есть его приняла семья, он расписался, и они ждали ребенка. Конечно, она сказала, что беременность от Николая. По-женски простительно. Что ей делать? Семью создавать для себя надо. Род продолжать надо. Материнство свое натурализовать надо. Да, немножко прикрасила свою ситуацию. И Николай согласился, всё хорошо, я тебя люблю.
Неудача получилась, когда она родила. Сама она белая и Николай блондин. А ребенок родился темноволосый. Если честно – того настоящего разведчика. Но Зина молчала. А женщины вокруг говорили: «Так бывает, Коля, не расстраивайся. Это аномалия». А мужики на заводе говорили: «Надувает тебя женщина! Не соглашайся! Вплоть до развода!» И Коля скис, и начал как-то вяло жить и поговаривать, что, наверно, он ошибся дверью, когда надумал жениться. Прямо он ей ничего не говорил.