Мать относилась к придиркам мужа стоически. Шестнадцать лет терпела. Ведь квартиру дали отцу как инвалиду первой группы. Большая комната для нее и трех детей, комната лично для него и кухня.
Я пошел домой в недоумении, решил – больше я к ним не ходок – выслушивать такое.
А через две недели, черт меня попутал, смотрю – все собрались у будки Байкала. Я обрадовался, что Крезлап выздоровел, что ему можно гулять и присоединился к нему. Ребята ладили упряжку, хотели сесть втроем в санки, чтобы Байкал их вез. Было ужасно смешно, что они на одну собаку втроем взгромоздились. Все развеселились, и я считал, что могу здесь играть, раз друг выздоровел и я вне их дома.
И вдруг на крыльцо выходит его отец в шапке с поднятым ухом и говорит:
– Подь сюда.
Ничего не подозревая, я подошел к нему.
– Подойди ближе.
И со всего размаха – мне по голове. Кулаком. Я заплакал и опрометью бросился прочь, негодуя на Крезлапа. Тот сделал вид, что ничего не видит. Играл, как ни в чем не бывало. Казалось бы – скажи: «Пап, это мой гость, как ты с ним поступаешь?»
Я не понимал логики его отца. А чего тут не понять? У вас один ребенок? Вам нужен друг? Берите его к себе и играйте с ним. А у меня их трое. И ты четвертым лезешь к нам? Берите! Чего вы не берете? А я больной человек, не надо меня провоцировать и перенапрягать.
«Донецкая дача» – на горке, поэтому колодец там не прижился. Все ходили вниз на дачу под названием «Мурман», стоявшую перед заливным лугом. Так вот. Раз зимой во втором классе я взял ведро и пошел туда за водой по программе отчима. Сколько народу было на даче до революции – неизвестно, а сейчас там было женское общежитие ткачих с Красной Пресни. Человек тридцать-пятьдесят, наверное, поэтому ворота широкие. Как входишь справа – большая клумба, за которой они любили ухаживать летом и туда же смотрели зимой – ребятишки на ней играли в царь-горы.
И в этот раз играли. Не знаю, что меня толкнуло, но я вдруг увидел, что это мои ровесники, игра у них хорошая, интересная, а я тут полгода, а как-то ни с кем таких игр не имею. И я решил быстренько-быстренько сбегать на колодец, налить воды, бегом отнести её домой и вернуться сюда, потому что темнело, и я боялся, как бы они не разбежались.
Когда я прибежал обратно и увидел, что они всё ещё играют, я взобрался на клумбу и спихнул царя горы. Победившей на сей раз была девочка. Может, я хотел этим сказать – нечего хвастаться, и тебя есть кому победить, не всё же вам в школе на первых партах торжествовать, на улице, мол, и другой расклад будет.
А девочка эта, Лида Рулина, была внучкой комендантши общежития, жившей в пристройке дачи. Она не вступила в перепалку, развернулась, быстро пошла за угол к своей терраске, сунула руку за перила крыльца, где, она знала, у бабушки всегда лежит саперная лопатка (бабушка любила именно ею срезать со своих галош грязь, когда возвращалась домой), схватила её и, не медля ни минуты, побежала обратно до угла дома. Оттуда, никому ничего не говоря, она прицелилась и запустила со всего маху боевое оружие в обидчика.
Я еще разглагольствовал по поводу совершенной никчемности девочек в мире, как вдруг неожиданно потерял сознание и упал на горку. Раздался ли крик детей или уж такие были справные ткачихи, наблюдавшие в свое окошко за клумбой, да, по правде говоря, места наши захолустные и смотреть-то кроме клумбы нечего, только одна из ткачих побежала быстро к фельдшеру Володе. Уж не знаю, почему, но при женском общежитии положен был фельдшер. Не роды же принимать? Хотя байка говорит о том, что Шумова так и родила своего первенца – на кухне у ткачих.
– Помогай, Володь! Беда во дворе!
Тот оделся и выбежал. За руки-за ноги занесли меня на кухню, положили на разделочный стол. Он повернул меня набок, снял шапку, посмотрел.
– Ну что там? – толкались ткачихи.
– Сейчас промою рану, тогда скажу, – ответил фельдшер.
А когда все изнемогли от любопытства и пришла сама комендантша с волнительным выражением лица, без пальто, с накинутым на голову платком, он сказал:
– Ну шапка его спасла. А то могли бы быть большие неприятности. Порез, конечно, есть, но не глубокий. В больницу не нужно. А дома пусть недельку полежит. Легкая контузия налицо, конечно. В общем, жить будет.
– Боже святый! – сказала комендантша. – Какой случай! – и приказала ткачихам вести меня домой, а сама пошла следом переговорить с матерью пострадавшего.