– Ну хорошо, вот и займись его воспитанием. Я ведь тоже говорила, что мне трудно с ним. Ему мужское общение нужно. А у тебя всё работа на уме. Вот давай, берись за него, воспитывай.
– Да уж придется, а то малый совсем не в ту сторону уйдет, – и опять отвернулся, чтобы писать свое письмо – третье письмо своей возлюбленной сестре. Он давно его хотел написать, но как-то времени не было и не сосредоточишься. Об этом он думал всю последнюю неделю. Почему так происходит? И сейчас о том же думал.
Да, деревенские письма – пышные, большие, многостраничные. По сути – отчеты о посевной и сбору урожая. Плюс приветы родным. А их полдеревни. Наваристо и празднично получается. А что делать человеку, попавшему в город? О чем написать? Если написать, всё объясняя, то никакой бумаги не хватит. Да и не нужно это в деревне.
Вот у меня – работа. Сначала ехать на «Сакко и Ванцетти». Улица такая в городе. Везти им маленькие дощечки. Целый контейнер. Густо пахнут чем-то. По цвету – коричневые, мягкие, мягче нашей липы. Из Африки или из Азии – не знаю, но знаю, что из дощечек будут делать карандаши на весь город, на всю страну. Следующий день – ехать в однодневную командировку в Клин на стекольный завод. Там из местного песка, как мне говорили, делают стеклянное химоборудование. И его полный контейнер надо везти в город.
А на следующий день – послезавтра, значит, – моя заветная командировка в Кимры. Сутки с половиной, ночевка в гостинице оплачена комбинатом. Это за тверскими лесами город. А там – обувная фабрика. Обо всём этом не напишешь. А напиши я – они не поймут, о чем это. А про семью? Да в ней ничего не происходит! И ни опыта, ни вкуса к этому у меня нет.
Поэтому Алексей написал по-солдатски кратко: «Жив, здоров, чего и тебе желаю, дорогая моя сестра. Любящий тебя брат Алексей, сын Михайлов». И заклеивая конверт, подумал: «Давно я ей говорил: лупить его надо. А она всё миндальничала. Правильно, что я помолчал. Сама увидела – без порки нет воспитания. А теперь я за него возьмусь. Давно у меня руки чешутся балованному мерзавчику за капризы горяченьких надавать».
Это была катастрофа. Мать даже не спросила, на каких условиях состоится общение с ребенком, и не заметила, что те полгода, которые они жили нерасписанными на Народной, новоиспеченный муж ненавидел этого плаксу, лентяя и маменькиного сынка, совершенно непохожего на тех деревенских ребят, с которыми ему в тридцатые годы пришлось подниматься и вырастать.
Он не понимал, зачем этот ребенок всё крутится возле матери, домогается то её ласки, то сладкого, и у него давно чесались руки привести весь этот бардак в порядок. Объявить ребенку его место, его обязанности, а коридор положительных эмоций открыть лишь в том случае, если он выполнит всё, что ему сказано. Ведь как устроена жизнь? Два родителя работают на государство, а ребенок должен обеспечивать быт.
Мать побежала сговариваться с Асей, чтобы та подготовила меня к разговору с дядей Лешей.
Ася спросила меня:
– Сколько вы живете с дядей Лешей?
– Наверно, с год.
– И ты его всё дядей Лешей зовешь?
– Ну да.
– Нет, пора уже папой звать.
Я ничего ей не ответил, молча не согласился. Папа, по моему мнению, другое. Нерасторжимое с тобой и неслучайное для тебя.
Ася подтолкнула меня в комнату, где матери не было, а сидел отчим в позе деревенского учителя, в костюме, скрестив руки на животе.
Безо всяких предисловий, как давно выношенное, он сказал:
– Мы с матерью работаем на предприятиях, чтобы заработать на жизнь. А ты должен работать на семью. Лодырничать никому не позволено. В твои обязанности будет входить: первое – принести воды из колодца на Мурмане. В размере одной трети ведра. Второе: каждый день чистить картошку в размере одной кастрюли на всю семью. Третье: подметать полы в комнате, смочив веник водой. А зимой – со снегом. И выбить дорожку. Четвертое: каждую неделю мыть керосинку. Пятое: научиться завертывать портянки. С весны – кормить и прогуливать кур. А я съезжу и куплю поросенка. Его будешь кормить и чистить хлев. Всё, что непонятно будет, – десять раз объясню. Если что будет не сделано – будут применяться наказания. И не милицейским широким ремнем, который только гладит задницу, а магазинным, узким, чтоб как вдарил – так красный след. А если и это не поможет – придется мне сделать плётку. Я это делать хорошо умею. Это такая палочка, а к ней прибивается несколько сплетенных между собой кожаных ремешков. Но это не значит, – невозмутимо продолжал он, – что с тебя будут требовать то, чего ты не знаешь или не понял. Нет, я всё покажу. И как картошку в одну нитку чистить, чтоб вся кожура была спущена в один заход, и как портянки закручивать, чтоб потом мозоли не набить в валенках, идя в лес за дровами. И воду из колодца – сколько сможешь, допустим, одну треть ведра, принести. Покажу, как со снегом подметать комнату зимой.
– Сам? Один? – я это не мог себе представить. Мы же всё время с матерью по хозяйству.