И меня спустили обратно. Но я уже разошелся и не унимался. Побежал в нашу комнату, где стоял накрытый стол, а с краю – включенный телевизор, к которому старший сын Павлова приделывал эту антенну. В выстуженной комнате все ходили взад-вперед, потом сели и разлили водку. Мать с восторгом несет полную сковородку парной свинины и говорит: «Ну когда мы так жили?» Все, подняв свои рюмки, несколько опешив от такого признания женщины, говорят: «Да, Лида, да, конечно».
А я, прибежавший сюда с крыши, всё силился понять: как же так? Ведь вы же убили? И я сказал: «Дяденьки! А как же поросенок? Он же теперь мертвый?»
А они как раз по второй налили и тоже опешили. То женщине отвечай, теперь ребенку. Но Павловы – тертые мужики, знают, что ответить ребенку.
– Да, – сказал старший Павлов, – есть такая присказка: когда хозяин петуху голову рубит, то петух радуется. А вот почему? – обратился он ко мне.
– Чему же он радуется? – воскликнул я в ужасе.
– А тому, – тут он с удовольствием проглотил кусок свиной печенки, – что хозяин его выкормил, дал ему жизнь, а теперь он собой будет кормить хозяина, дает ему жизнь. Ты понял? – и как положено старшему по роду, он временно отказался от следующей рюмки, показывая тем свой статус и уважение к хозяину.
– И они в расчете, сынок, – повторил Павлов, – крестьянин за работал себе право съесть животное тем, что он его вырастил. – И он спокойно пропустил свою рюмочку.
Не знаю, удовлетвори ли меня этот ответ, но что-то поколебал во мне.
А после поросенка уже много лет никогда не подходивший ко мне старший друг детства Валера подошел и сказал: «А поехали кататься на коньках?»
«Я его так долго ждал. Он тогда ушел и не извинился. Но всё-таки он вернулся и предлагает дружбу», – противореча сам себе, подумал я. До этой минуты я не хотел его видеть, а тут миролюбиво говорю: «А куда?» Ведь у нас только пруд, его чистить надо большими силами, а мы – вдвоем. Но когда мы выехали, оказалось, что его самого друг гораздо старше пригласил. И сама идея была этого друга. А меня Валера взял для компании. Тогда почему-то не так остро возрастное размежевание было в мальчиковой среде.
Ну и намучились же мы! Тропинка обледенела. Коньки соскальзывали с нее, крутобокой, в снег. А у школы – другая беда. Там лошадь возит хлеб на санях. Посередине разбито копытами и добавлено навозу, а по бокам дорога пробита полозьями возка с хлебом. Катиться ничем не лучше, чем по тропке. Еле до станции добрались. Там по мороженому купили, съели, а как уж обратно ковыляли на этих коньках – и говорить не стоит. Словом, намучились – да и только!
Но всё равно, раз старший друг зашел, я был доволен. Конечно, в лежку лежал, переутомился, но всё-таки друг пришел – лежу себе, думаю. А тут приходит его мать Ася и говорит: «Лид! Там Федорович убился. Пойдем, посмотрим, я одна боюсь».
Мать инстинктивно не стала её спрашивать, что там произошло. У самой ведь сын, как бы не накликать чего. А та спроста сама и выложила: «Он ружье отцово чистить собрался и, говорят, почистил, да напоследок в дуло посмотрел. Может, посмотрел, чисто ли вычистил? А в это время предохранитель-то и соскочи с курка».
Мать:
– Нет, ты мне такие вещи не рассказывай. Я никуда не пойду. Хочешь вот – бери Акима и идите вместе. А я никуда не пойду.
– Всех звали проститься, весь поселок.
– Нет, нет, я не могу это видеть. Бери Акимушку и иди, если одной неудобно.
Ася не стала оспаривать решение матери, и мы пошли, как мать сказала. Я, конечно, как сомнамбула шел, в ужасе от этой истории. Кому я мог возразить? Матери? Асе? Я совершенно потерялся. Десять лет, наверное, мне было. Зачем я иду, куда я иду – я даже не думал. Я шел со своей второй мамой, которая нуждалась во мне. Наверное, так. Она в первое наше лето здесь, в Отрадном, ходила со мной за грибами и рассказывала о них, и показывала, какие съедобные. Я не мог её ослушаться.
На углу, как поворачивать к дому, был брошен провод-времянка и висел большой фонарь. Под ним стоял совершенно потерянный отец, и все пришедшие говорили одно и то же: «Соболезнуем вам» и проходили дальше в дом. Он ничего не мог ответить и только указывал, куда пройти. Перед крыльцом также висел фонарь и стояла мать, скорбно, вся в черном. И ей говорили соболезнования, и она всем кланялась и благодарила. И люди проходили дальше в комнату.
Так сделали и мы с Асей. По коридору прошли до двери комнаты, в которой стоял гроб.
Тот парень, который буквально несколько дней назад – уже не мальчик, а парень, которому бы жить и жить, трудиться и радоваться и детей растить – канул. Что ему приспичило в это дуло посмотреть? Даже язык не поворачивался самого себя спросить. Было ли это случайностью или искушением – тем более нельзя было спросить.