Он лежал к двери вперед ногами весь в белом, а пол-лица закрыто картонкой. Зачем мы сюда приходили – у меня не возникло вопроса. Потому что сюда пришло очень много людей. И они по считали, что они обязаны сюда прийти и что-то сказать родителям. И то, что люди пришли и выразили соболезнование, не давало усомниться в том, что и мы здесь должны быть. Для всех – и для родите лей, и для пришедших – смерть оказалась большим горем.
Как же так? Одним смерть в радость, как смерть поросенка, другим – огромное горе. Ничего я не понимаю в этой жизни с этой смертью.
А еще была смерть Байкала, чтоб избавиться от него, старого.
Примчался ко мне Крезлап: «Бежим скорей! Там Байкала сейчас поведут застрелить! Скорей, а то не успеем!» А я не готов был сказать – хочу ли я это увидеть или нет. Но, видимо, на всякий случай побежал вместе с ним. И как раз вовремя: отец Крезлапа с Тюремщиком вели Байкала в лес.
Отец Крезлапа рассказывал Тюремщику, почему он хочет застрелить Байкала. Мол, старый, людей не останавливает, проходной двор с ним. Зачем он мне нужен?
А мне слышалось, что он хочет застрелить Байкала, чтобы нарочно досадить мне. Вот ты ходишь к нам, Байкал тебя не останавливает – вот мы его и уберем. Нечего к нам ходить! У нас и так три ребенка, еще четвертый навязывается. Чего к себе-то не ведешь? Ты один у матери!
Тюремщик (так звали сына старой лесничихи Тани, потому что он то придет из тюрьмы, побудет немножко дома, то опять в нее почему-то попадает) говорил отцу Юры, что у него часто изжога бывает, но к врачам он не ходит, а тем более там, в тюрьме. Он просто пьет соду, и изжога перестает его мучить.
Я же помнил его по такому эпизоду: когда мы привезли шкаф в первый год нашего житья здесь и оборвали провод, зацепив за него контейнером, он очень бодро прибежал и за красное вино подцепил Арише, старшей по дому, этот провод. И меня всегда удивляло – такой бодрый, охочий на работу, смекалистый – и не работает нигде? Сидит дома и перебивается случайными заработками? Вот и сейчас отец Юры его вызвал, чтоб застрелить Байкала.
А дальше ничего интересного не было. Вошли в Решетниковскую аллею, привязали ничего не понимающего Байкала к первым кустам и пальнули из двустволки. Говорят, у Тюремщика отец – лесник, а леснику положена двустволка. И только тогда, когда я увидел, что Байкал упал, как подкошенный, я понял, что не должен был сюда приходить, что я не хочу это видеть, раз я ничем не могу воспрепятствовать этому убийству. Из чувства молчаливого протеста я пошел прочь, не оглядываясь, не думая о том, идет за мной Крезлап или нет.
Три смерти. Это не помещалось в моем сознании. И я жил с этим с декабря по конец февраля.
Месяц спустя мне показалось, что в моей голове забрезжило – что делать и как быть. Это когда учительница громко, на весь класс (или я так услышал?) сказала: «Теперь мы будем вести классную газету. Объявляется конкурс на написание художественного заголовка».
Еще ничего не сообразив, я понял, что это – мое. Я стихийно всё-всё выплеснул из себя, что мог сказать про этот ужас – смерть живого существа. Нашел темноту ужаса в темном предвечернем лесу, а огонь – в печке, когда мать готовила обед. Так родился образ траурного факела. И этими факелами я выписал название стенгазеты.
Смерть близких – друга, собаки, поросенка – пробудила у меня тягу к учебе и творчеству. Я захотел продолжить это и замыслил себе побег из детской дружбы с Крезлапом к тому, кто разделил со мной первое место в этом конкурсе, – к Офицерову.
Придя осенью в комнату из своего летнего сарайчика, где я был предоставлен сам себе, я уже в первые дни стал чувствовать сдавленность нас троих: матери, отчима и меня. Попривыкли за лето – прибежал, пообедал, да и всё. Некое напряжение в отношениях с отчимом всегда оставалось, даже и тогда, когда с утра я все задания его – начистить картошки, принести воды, вымыть керосинки, подмести пол – исполнял. Я стал думать – как ещё можно разойтись, чтобы этого не испытывать?
Сначала ничего не получалось. Одна комната, как отгородишься? И всё лезло в голову: надо же, он после двух войн приехал в Москву, работал и жил в общежитии, где каждому положена только койка. И ещё: никогда-никогда, даже если к слову, он не рассказывал – «а вот был у меня на первой финской такой друг…», хоть о ком-то – «встретился товарищ, сильно мне помог…». Никогда, ничего. Как он прожил? По его философии – солдат дол жен думать только о себе и ни о ком больше. Иметь друга – значит зависеть от кого-то. Не будь нуждающимся – и ты выживешь. Как при этом могли существовать трогательные, хотя и заочные отношения к сестре, испытываемые им, – не знаю.
Сам я так себя никогда не ощущал. Я всегда ощущал себя только с матерью, а отсутствие её – как катастрофу. Все пять лет детсада на шестидневке. И никогда не тяготился ею дома.