А он, видимо, к своей сестре-бесприданнице Власии Михайловне относился как к иконе, издалека. Не пришел и не сказал, будучи в мире: всё, хватит этих семи или одиннадцати метров. Что я, не мужик что ли? Здесь, в Отрадном, в сдавленном состоянии жить с женой и пасынком? Я – победитель! Поеду к сестре, рядом с ней дом поставлю! Ведь люди там как-то живут? И мы проживем.
Никогда-никогда у него насчет самостоятельных действий никаких проектов не было. Мать согласилась с ним расписаться, он вписался в то, что она получила по смерти мужа, да и всё. По сути – женщиной жил, по-общежитски, а с меня требовал солдатчины. Требовал, чтобы я полюбил солдатчину, и дальше нее никуда не рыпался.
Он всегда помещался в госусловиях. Солдатом на Курской дуге лежал весь день при 43 градусах мороза в сапогах в окопе, а пришел в лазарет – ему, как орешки, с левой ноги пальцы щипчиками откусывали. Даже и не чувствовал их. И после войны госусловия: общага для шоферов. К нам он пришел в том, что было на нем, и со справочником «Как проехать по Москве» 1947 года издания. И я, полностью зависящий от матери и её эмоциональной сферы, мог только раздражать его.
И я придумал: надо выйти в коридор кухни. Там простора не густо: три стола, три умывальника и три помойных ведра, по ведру чистой воды на столе и по керосинке. Но всё-таки это за дверью. За дверью от человека, который лично тебя не переваривает. Это уже кое-что! Конечно, я, как ребенок, был самонадеян, думая, что это будет моё пространство. На счастье, соседи ни матери, ни мне этим не тыкали.
До революции наше жилье было подвалом дачи золотопромышленника. Там хранили картошку, бочки квашеной капусты и огурцов. Это было умно и расчетливо. Второй этаж – бельведер с огромными окнами, с большим парадным. Там золотопромышленник и жил. Как входишь – налево несколько анфиладных комнат заканчивались большой террасой. Справа – сейчас это было заложено – в отдельной комнате жила его мать-старушка. А вверх по лестнице, в мезонине, жили дети. В одной комнате они, а в другой – бонна.
Девятиметровку рядом с нами, слева, занимал плотник исполкома Дозоров. Понятно, что временно. Он, хотя и шел на поводу у жены, отмостки, чтобы в окна дождь не заливал, нам сделал. Считалось, что это полуподвал. На уровне подоконника была уже земля. Без отмостков бессовестно лило на пол. И печку он прямо в комнате сложил. Ну раз жена брюхата – как не идти на поводу?
Так вот. Если входить в подвал, где картошка, то справа и слева были комнаты для бакалеи, где висели копчености. Эти две комнаты были холодными, то есть не отапливались и нам не принадлежали. А принадлежали Можаеву, начальнику паспортного стола Подгороднего, ходившего всегда гимнастерке, и на работе, и дома, а на работу еще и в военной фуражке. Совершенная баба был по характеру и на лицо. Они с женой имели в бельэтаже две больших комнаты. Жена его – женщина болезненная, нигде никогда не работавшая, но характерная, крутила мужем, как хотела. А он только молчал, как василек в поле. На удивление, у нее была огромная страсть к домашнему вышиванию. Один раз она пригласила мать к себе и всё-всё показала. «Войти – ахнешь» – рассказывала мне потом мать. Всё – черный фон, а на нем райские цветы и птицы невероятных расцветок.
Мать некоторое время занималась вышивкой, то есть украшением своей новополученной комнаты, но фон сменила. Её фон был белый или светло-серый. И любила она вышивать крестиком розы – большие, страстные, тяжелые. Или гладью – ромашки. А Нитки, наверное, тогда были китайские, и не выцвели они до сих пор.
И был у них один сын, который работал на механическом заводе в Подгороднем. Он сразу стал занимать у моей матери на водку до получки. Но она его уважала за то, что, если у него не было чем от давать, то он не исчезал, как другие, а приходил и честно извинялся, что сейчас отдать не может.
А меня всегда удивляло: как это технически возможно? На нашей печке стоит их печка и только потом труба выходит на улицу и к ней еще присоединился Дозоров со своей печкой? Печное отопление, которое мать сделала, находилось во второй комнате, а в первой жила Кулагина. Как раз ей мы оставили семиметровку за выездом Серебряковых.
Кулагина – женщина лет пятидесяти пяти, седая, лицом похожая на Екатерину Великую, изображенную на старой бумажной денежке, неизвестно откуда взявшейся. Понятно, что когда мать топила, она прогревала и верхних, и Кулагину, лишь бы нагреть себя. А та в очередь протопит, чтобы у нее тепленько было – и ладно. Кулагина недотапливала, но молчала, что я вломился в коридор-кухню.
Поговаривали, что Кулагина убила свою дочку, а потом якобы лежала в сумашечке. Но я в это не верю. Может, спровоцировала смерть дочери невольно? Словами или буйством своим? Это возможно. Пару-тройку раз они сцеплялись с моей матерью в соседской рукопашной, но моя мать– женщина крупная, буйная, так что побеждала боевая ничья.