Самозабвенно плавали, ныряли, обливали друг друга, подолгу не выходя из воды. И никогда не было перекупа, когда ты вылезаешь и дрожишь.
Потом все вместе, одеваясь, клялись после обеда ни за что на работу не выходить. Потом я приходил домой один (с Отрадного никто не работал, все с дальних улиц), ел один и вдруг понимал – а куда мне еще как ни на работу, в коллектив идти? И время как-то веселей идет, и купание после работы азартнее. И я снова шел на работу, и опять ел и собирал клубнику. И опять шли гуртом купаться. А после работы уж недолго мать ждать, если она на работе. И день без отчима проведен.
Он не волновался, ничего не говорил мне и не предлагал. Считал, что всё нормально. Если он был дома, то сидел на стульчике и читал. Неизменно в хорошем настроении. Раз меня нет – раздражаться не на кого.
А на клубнике от старших ребят я услышал, что в пятом классе помимо школьных уроков и кружков предостаточно. Кто хочет – после занятий может на них ходить. И я решил: если это подтвердится, то с осени после школьных уроков буду приходить домой, обедать и до вечера уходить в школу на кружки. То есть буду пересекаться с родителями раз в неделю и тем самым освобожу себя от недружелюбия и раздражения отчима.
Где-то в апреле нас стали готовить к выпускной аттестации. Проблемной оценкой у меня была оценка по рисованию. Учительница сказала: «Я поставлю тебе «4», но если хочешь – можешь попробовать на «5». Принеси что-нибудь из нарисованного». Оценка по рисованию для меня была делом престижа, и я принес недавнее – «Две яблони». Получилось здорово. То есть не детский рисунок, когда дерево определяют по листьям или иголкам, а рисунок, в котором можно узнать дерево по стволу. Я вдруг увидел и зарисовал яблони. И так ярко видно, что это очень большие труженицы и матери. Столько выдержать на себе груза. Ведь каждый урожай – это невероятная нагрузка на ствол яблони, и яблоня никогда не бывает прямой, но всегда как-то пыжится, старается удержать всё рожденное. И всё это видно в её теле – стволе.
Учительница сказала: «Листьев мало. Пойди, добавь листьев». Нехотя я пошел за парту. Посидел там, конечно, ничего не выдумал. Прихожу, говорю – ставьте «4» и ушел. Потом, когда я шел по дороге домой, я вновь взял себя в руки и подумал: если листья мешают выразить идею ствола, который несет идею материнства, то зимой получится ствол без листьев. Но тогда выветривается идея материнства – как яблоне трудно рожать, как это отражается во всем её теле. Значит, я действительно не знаю, как это совместить.
Учительница сказала: «Я поставила тебе все четверки, включая и прилежание. А по рисованию ты можешь больше, но не прилежен. Попробуй четыре исправить на пять. Принеси что-нибудь нарисованное тобой».
Потом нам сделали культурную программу для выпускников начальной школы: свозили в детский театр на «Сомбреро», в ДДК на лекцию о книге, в Исторический музей и, наконец, в Архангельское.
В детском театре мне не понравилось, что какая-то тетя, играя мальчика, якобы знала, что мальчики думают. А я так совершенно не думал, как она говорила, и мне это не понравилось. Почему нельзя вывести на сцену мальчика, и он бы рассказал, о чем он думает? Тетя пусть про свои думы рассказывает. А мне они не интересны. Мальчики так не думают.
А в ДДК, несмотря на то, что кто-то стоял на сцене (я и не видел, кто там стоял), откуда-то из очень дальнего далека звучал невероятный голос сирены. Она так сладко рассказывала, будто пела. И во всё это неправдоподобное так хотелось верить, что после лекции я дошел до Белорусского вокзала вместе со всеми, сел в электричку, и только когда мы проехали несколько станций, я начал возражать сирене. Ну что она говорит, что все книжки, которые вам понравятся, мы вам дадим читать? Это же неправда! Попробуй в нашей библиотеке попросить книжку, которую ты хочешь. Тебе скажут – нету. Чего она говорит! А чтобы еще в городе Москве, где мы вообще никто, нам дали такие книжки? Смешно даже надеяться.
Конечно, Архангельское с нашим любимцем-географом не могло пройти для нас бесследно. Конечно, он привез нас туда имен но тогда, когда там выходные дни. А в третьем классе привозил на ледоход, которого не было. Правда, там была могила погибшего летчика. Её следовало мальчикам показать. Тут спорить нечего. Ну не двигались в тот день льдины, что тут сделаешь? А позвонить в Архангельское, оказывается, тогда было нельзя. Бог с ним, с этим музеем. Рядом с дорогой стоит театр ХVIII века, мы прошли, а нам его не показали. Только и удовольствия, что воды попили у колодца, придя по жаре из похода. А вот в Историческом музее нас обоих, Крезлапа и меня, отметила провиденциальность. Просто невероятно!