Поскольку раньше, до отчима и без отца, я занимал две роли перед матерью – мужа и сына одновременно, то, будучи оставленным в кухне под присмотр молодого человека, Виктора, сильно засомневался, то ли это место для матери на этом отчимовском празднике? Ему-то, понятно, сорок лет, он был польщен, что его посадили в такое высокое собрание. А вот что касается матери, молодой еще женщины? Это родовые посиделки на завалинке, только внутри дома. Я очень сомневался, подходит ли это ей? Я полагал – ей подошла бы молодежная сходка с вином, танцами, застольными песнями. Всё, как было при отце. По субботам, когда я с шестидневки детсада возвращался домой, отец приходил позже, всё сразу преображалось. Он же был человек-оркестр. Один заменял целую компанию. То петь, то пить, то с матерью заигрывать, а то со мной, семилетним, на бокс возиться.
Что делать, время шло, а я всё никак эти сцены, давно канувшие, из себя выбросить не мог. И это было, как мне кажется, лучшее время для матери. А потом она пережила крах с записным ловеласом, с которым хотела устроить семью, а он этого не хотел. А теперь она живет пуритански с отчимом. Такие чинные торжества чужого рода подойдут ли ей? Не случится ли что-нибудь плохое, непоправимое, в чем я вряд ли смогу ей помочь, раз я оказался за дверью? А я должен ей помогать, потому что я за двоих в этой семье – и за сына, и за мужа.
Время шло, а я всё никак не мог передать эти свои обязанности отчиму. Мать же попривыкла с отцом к шуму и блеску застолий всем семейством, которые ушли с ним и которые ей нравились. Я это знаю точно. Шумные компании сменить на смиренное, благообразное собрание пожилых чопорных людей? Она что, не знала, куда едет? Обольстилась приглашением? Вот уже три года замужем, взаперти. Работа, дом и обратно. Всё это меня очень волновало, но я не решился идти ей это всё высказать, как непременно сделал бы дома.
Но если мать восприняла ареопаг как неожиданность, всё еще надеясь, что дальше будет что-нибудь посимпатичнее, танцы, например, что-то раскрепощенное, компанейское, то отчим, напротив, воспринял это как честь – посидеть чинно и побеседовать чинно, в соответствии с возрастом и опытом, конечно, к сорока годам немалым. Он знал, что будет дальше, после этих разговоров. Только триумф рода, когда все родственники встанут и будут чествовать молодого члена рода за его готовность послужить государству и родине в рядах Красной (теперь Советской) армии.
Дальняя родственница вызвала его по просьбе сестры на проводы своего сына в армию. Сын встал на самую первую ступень ответственности пред родом, и род его за это чествует. Род будет дарить подарки и провожать до военкомата. Больше не будет ничего. И к этому отчим, дважды призывавшийся за свою жизнь, был готов. И чествовать такие праздники был готов вдвойне.
А я, шляпа, не сказал матери ничего, а отпустил её как бы под поручительство отчима и старушечки-хозяйки, которая весь день на ногах и в делах, всё досматривает.
Но мне подфартило с братом новобранца Владимира, Виктором. Если честно, мы так самозабвенно провели это время, что я даже обо всех и забыл.